Никандр не притронулся. Читал косую надпись — руку человека, который даже улику подписывает как имущество. Потом поднял глаза, и любезности в них не осталось ни капли.

— Вы понимаете, что вы мне сейчас отдали?

— Понимаю. Вещь, за которую вешают. — Айра выдержала взгляд. — Мы отдаём её вам.

— Почему не страже?

— Стража спросит, откуда она у нас.

— А я, по-вашему, не спрошу?

— Вы — нет. — Она чуть не улыбнулась. — У вас получается не спрашивать. Этому, я слышала, тоже учатся.

Никандр издал короткий звук — смех, короткий и отмеренный, как всегда, — и на этот раз убрать его не успел.

— Одно всё-таки спрошу. — Веселья в голосе не осталось. — Откуда она у вас — не спрашиваю. Но в бумаге должно стоять, кто её нашёл. Иначе это не улика, а слух, и на суде её вернут в песок.

Вот оно. Она ждала, где он возьмёт своё, — и всё равно не угадала места.

— Впишите меня.

— Адептка Сол. Первый курс, Тень. — Он смотрел ей в лицо и не жалел ни на волос. — Вас вызовут. Не сюда — в столицу. Вы встанете в зале, где будет сидеть человек, который зимой платил ловчим за девицу с приметами. И будете отвечать под своим именем.

Из двух моих имён под протокол годится только чужое.

— Впишите, — повторила она.

Никандр выдержал ещё такт — как выдерживают, надеясь, что передумают, — и придвинул жестянку к себе. Тесёмки на папке разошлись легко, ни разу не завязывавшиеся всерьёз. Внутри было пусто.

— Лист. — Он протянул руку. — У вас ведь есть лист. Люди, которые приходят ночью с готовым делом, приходят с листом.

Чистовик Верена лёг в папку — единственный в ней лист, исписанный почерком, у которого было своё понятие о вечности. Никандр посмотрел на строки, потом на неё.

— Кто это писал?

— Человек, который хотел, чтобы это прочитали. Больше не спрашивайте — не скажу.

Папка закрылась. Тонкая — она и с листом осталась тонкой, но лежала теперь иначе: как заряженная.

— Я знал, что этот лист существует, — проговорил Никандр, ни к кому. — Не знал только, у кого он лежит. А из этих стен ничего не выбьешь: здесь отдают только сами. Оставалось стать тем, кому отдают.

Он встал, прошёл к окну — два шага, кабинет больших прогулок не предполагал, — и постоял спиной, глядя в чёрный двор. Айра ждала. Молчать в чужую сторону она теперь тоже умела — столько, сколько нужно человеку, чтобы захотеть заговорить. У него было чему поучиться.

— Лежанка была хороша, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Особенно заначка. Две монеты.

— Одна — жадно. Три — враньё.

— Ещё бы. Сам так жил когда-то.

Ночь смотрела и на этой строке остановилась.

Не потому, что он солгал, — он не лгал. За словами лежало закрытое место, старое, с чужой болью, и заперто оно было не от неё, а вообще. Так запирают то, к чему хозяин сам не подходит.

Не полезу. У самой такой чулан.

— Комиссия увезла в столицу лучшую сказку этой зимы, — продолжил он, повернувшись, — и сказка выиграла нам несколько дней. Я сказал «нам», адептка. Я не оговариваюсь. Примите к сведению.

Айра не спросила ничего. По правилам той жизни, которой он когда-то жил, это была единственная вежливость, какую там принимали.

— Мне нужно время до утра, — продолжил он уже другим голосом, рабочим. — Журнал и петлю я должен увидеть глазами. Не потому, что не верю: меня будут спрашивать те, кто не верит никому, и отвечать им я привык своим зрением.

— Только не в канцелярию. Кастелянша обязана доложить о всяком, кто заглянул в её учёт, — а докладывает она по инстанции, и эта инстанция он.

Никандр посмотрел на неё с чем-то, похожим на уважение.

— Годовые сшивы в архиве. Кастелянше я не покажусь. К семи утра. И вот что, адептка. — Он наклонил голову на четверть. — Ловлю при мне не планируйте: мне придётся сказать, что я увидел, а не что устроил. Свидетель, который сам ставил силок, стоит вдвое дешевле.

— Значит, вас позовут, когда всё уже случится.

— Именно так это и должно выглядеть. — И, когда она была уже в дверях, он прибавил вполголоса, с тем же расчётом, что и в первый раз: — Вы всё-таки положили лист в моё дело. Я был уверен, это буду я.

— Вы сами оставили папку в незапертом кабинете. В заведении, где каждый второй умеет открывать чужое. — Айра взялась за дверную ручку. — Считайте, я просто выбрала, что в неё попадёт.

Дверь она затворила тихо. И в коридоре, в темноте, где никто не видел, улыбнулась во весь рот — широко и по-дурацки, как не улыбалась всю зиму. Прятать не стала. Прятать было не от кого.

До утра оставался кусок ночи, и Айра распорядилась им не по-воровски: пришла в лекарскую, села на тот же табурет и никого не разбудила. Даже не попыталась.

Тай спала, обняв во сне кружку — пустую и давно остывшую: отпускать её она не соглашалась и во сне. Серак спал через проход, лицом к дверям, с выражением человека, который не спорит только потому, что временно без сознания. Грелка в ногах несла свою всегдашнюю службу: одеяло как одеяло, поди тронь.

Айра протянула руку — и не опустила. Так и просидела, с рукой над чужим плечом, пока та не затекла.

Внутри сидело и грелось что-то большое и бестолковое, как Кот на груди. Может, у Тай спросить, как это зовётся: у Тай на всё находились слова, короткие и экономные.

Будем считать, что я тебя будила. Свидетелей нет, но ты мне поверишь.

Ушла затемно, поправив на спящей одеяло.

Утро пришло серое, деловое, со сложенными за спиной руками и придирчивым взглядом. Двор скрипел полозьями: у гостевого крыла грузили возки — тяжёлые, столичные, с вензелем фонда на бортах, — и люди лорда Мата сновали между крыльцом и поклажей с торжественностью малого переезда. Эти были уже не те, со списками: эти считали ковры и свечи. Провожала их академия так, как умела только она: из всех окон разом и ни из одного открыто.

Айра смотрела на погрузку из тени перехода — с тем тёплым чувством, с каким провожают слишком уж засидевшегося гостя.

Езжай-езжай. Плечо своё не забудь. И локти. И всё остальное, чем ты нас тут подпирал.

В арке ворот ждал Стихоплёт.

Каменный страж стоял парадно — выпяченная грудь, подбородок к небу, рука воздета на вечный парад. Впрочем, иначе он стоять и не умел. Прощальное величание полагалось по случаю, и отменить его не мог никто, включая отбывающего. Мерку страж держал при себе: возчику случалось получить целое четверостишие, а иному гербу — два вежливых слова. Лорду Мату сегодня отмерилось полных четыре. Возможно, от чувств.

Возки тронулись, и над двором, поверх скрипа полозьев, покатилось прощальное:

— Отбыл наш гость, вельможа и ревнитель,

голодных прокормитель и поитель,

наук и знаний пламенный ценитель.

Прощай же, лорд, наш щедрый прокровитель!

Лорд Мат, проезжая под аркой, милостиво наклонил голову. Свита захлопала перчатками — глухо, как хлопают в мороз. Лишнюю букву в последней строке не заметил никто, кроме, может быть, самого Стихоплёта, — но по каменному лицу нельзя было сказать, мучает его рифма или совесть.

Ворота затворились за последним возком. Академия выдохнула всеми печными трубами разом.

— Красиво уехал, — произнёс рядом знакомый голос. — Остающимся столько работы.

Никандр стоял в двух шагах, без папок, с непокрытой головой, и смотрел вслед воротам. Он явно не ложился — но на лице это у него давно не сказывалось.

— Я проверил, — начал он без перехода. — Журнал и петлю. Ваш переписчик разборчивее иного казначейства, а ваша вещь… — Он натянул перчатку, помолчал. — Вашей вещью займутся люди, у которых от неё не сведёт руки. Всё сходится, адептка. Хуже того: всё сходится дважды.

— Почему хуже?

— Потому что когда сходится один раз — это дело. А когда дважды — это порядок, и у порядка есть хозяин, и хозяин только что уехал в столицу засветло, как честный человек. — Никандр повернулся к ней. Зелень в его глазах после бессонной ночи вылиняла в цвет двора. — Пешку я могу взять сегодня. И потерять хозяина навсегда: пешку прикроют, дело утонет в процедурах, а меня переведут сверять свечные огарки куда-нибудь, где не бывает зимы. Я видел, как это делается, адептка. Я сам это делал.