— Например?

— Например, что книг учёта две. Для смотрителей и для служителей. — Она повернулась к нему. — Я тут четвёртый месяц и не знала. А ты знаешь, где какая лежит.

— Я все знаю, — отозвался Юст, и прозвучало это без хвастовства, как «я умею читать». — Их девять. Одна на кухне, две в библиотеке, потому что нижний зал считают отдельно, и не спрашивай почему, я до сих пор выясняю…

— Юст.

— …и одна в нижнем зале, при иллюзорной, — закончил он и посмотрел на неё уже иначе. — Ты про второе число.

Айра промолчала.

Промолчала так, как её учили этим утром, — и с интересом посмотрела, что получится, потому что молчание в руках Юста было примерно как отмычка у того, кто впервые взял её в руки.

— Все про второе, — сказал он тихо. — С той ночи. Только вслух — про метель.

Он подтянул колени и стал похож на очень большого и очень серьёзного кузнечика.

— Я в ту ночь тоже был в нижнем зале. Я же туда, считай, через ночь хожу — утром вон рассказывал, ты слышала.

— Слышала. И расписался.

— Конечно расписался. — Он даже удивился. — Я всегда. У меня и книжка про поклоны до сих пор числится за мной, я её честно продлеваю каждый месяц…

— Юст. — Айра положила ладонь на его колено, и он умолк. — В той книге, кроме тебя, кто-нибудь ещё в ту ночь расписывался?

Юст сдвинул брови.

Он не сказал «не помню» — он честно пошёл смотреть куда-то внутрь себя. Записывать Тени нельзя, поэтому Тень помнит, и у Юста это выходило лучше, чем у всех: третьего дня, на лекции, он пересчитал на пальцах, сколько раз она клюнула носом, и сообщил ей число. Дважды — потому что она успела клюнуть ещё раз.

— Строка была, — выговорил он наконец. — Одна. Выше моей. Писали не при мне: я ладонью повёл, когда переворачивал, — сухая. Значит, раньше в тот же вечер. На саму строку я не смотрел, я смотрел, куда мне писать.

— Чья?

— А я почерков не знаю. — Он развёл руками, насколько позволяла ниша. — Я знаю цифры. Там было время. Десятый час.

— А когда ты пришёл — свет горел?

— Нет. Темно было. И пусто: там гулко, я бы услышал.

Внизу что-то большое стукнуло о перила, и чей-то уставший голос сказал, что если так пойдёт, ёлку они будут вносить уже без веток и без него.

Айра сидела и складывала.

Занятий той ночью не было. Свет в иллюзорной горел, и горел долго — так долго, что человек за стеной устал ждать, когда он погаснет. А в книге учёта нижнего зала за этот вечер стоит одна строка: десятый час, чья-то рука, высохшие чернила.

Кто-то пришёл в иллюзорную ночью — и записался.

Пустое место. Ну конечно.

Пустого места не было. Место было занято, аккуратно, разборчиво, по всем правилам, и от этого делалось гораздо неуютнее, чем от любой пустоты.

— Юст. Мне нужно посмотреть на эту строку.

— Так пойдём посмотрим.

— Просто пойдём?

— Ну да. — Он выпрямил ноги и стал спускаться, а на её лице, видимо, что-то отразилось, потому что он обернулся, и в глазах у него была та ясность, от которой у неё второй раз за день свело зубы. — Книга учёта лежит для того, чтобы в неё смотрели. Это не тайна. Это учёт: пришёл в чужой час — распишись, что приходил.

Книга учёта нижнего зала лежала на конторке у входа в галерею — толстая, в облезлом кожаном переплёте, с медной скобой на углу.

На книге спал Кот.

Он лежал поперёк, всей своей чёрной длиной, накрывая ровно ту треть страниц, которая была нужна, и на появление двух человек отозвался одним движением уха.

Юст взялся за книгу и потянул.

Книга не поехала.

— Тяжёлая, — сообщил он с уважением.

— Очень.

Юст упёрся и потянул обеими руками. Книга сдвинулась на палец и вернулась обратно — не рывком, а с неторопливостью предмета, который лежать намерен.

— Разбухла, — решил Юст. — Тут сыро.

— Тут дует, — согласилась Айра и положила ладонь на переплёт. — Подвинься. По-хорошему.

Юст оглянулся, желая понять, к кому она обращается, и никого не обнаружил.

Кот открыл глаза — сразу оба, круглые, цвета старой латуни. Осуждение в них было такой чистоты, что хоть вешай в раму. Потом он переполз на две ладони влево: ровно настолько, чтобы освободить нужный разворот и не уронить достоинства.

Книга поехала легко.

— О, — сказал Юст. — Отпустило.

Страницы были разлинованы в четыре графы: число, час, зачем, роспись. Заполняли их редко и неаккуратно — сплошь смотрители, сплошь одним и тем же «осмотр по обходу».

Второе число — ночь, когда умер Дайн.

Строк было две.

Нижняя — Юста: разборчивая, старательная, с полным перечислением, зачем именно он ближе к полуночи пошёл в нижний зал, — Айра прочла и решила при случае объяснить ему, что такое лишние подробности. Хотя, если подумать, объяснять это Юсту она сегодня уже пробовала, и не она одна.

А выше стояла первая.

Час десятый. В графе «зачем» — короткое «по надобности». И роспись: две буквы, слитые в одну петлю, с длинным сухим хвостом, уходящим за край графы.

Айра смотрела на неё долго.

Час десятый.

В восьмом часу того вечера её отпустили из приёмной, и она пошла через двор, и увидела у западной стены огни — не фонарь сторожа, а несколько разом, низко и кучно. К девяти во дворе стояла половина академии: стража, за ней ещё стража, поверх исподнего накинутые тулупы, — и снег, прошивший складки одежды белыми швами.

А в десятом часу человек поднялся сюда, взял перо, обмакнул, вывел «по надобности» и расписался.

Пока все смотрели на мёртвого мальчика, кто-то спокойно работал за две стены от них — и не поленился отметиться.

Она умела читать людей по сапогам, по рукам, по тому, как человек кладёт монету, — но чужие росчерки были не её грамотой. Её выучка была про обратное: не оставить своего, а не прочесть чужое.

— Юст. Сбегай в архив. Найди Верена и скажи, что я в нижнем зале и мне нужен человек, который знает почерки.

Юст просиял так, что стало ясно: за этот день его наконец использовали по назначению.

Он вернулся быстрее, чем она думала, — и не один: Верен явился с очками на лбу, в наспех подвёрнутом рукаве и с тем нехорошим блеском, который у него появлялся всякий раз, когда работа обещала быть неприличной.

— Мне сказали, требуется знаток почерков, — объявил он с порога. — Я, между прочим, узнаю руку писаря, который умер в прошлое царствование. Только сразу условимся: если это опять по вашему делу, я обязан внести предложение. Я его вчера обдумал и считаю разумным.

— Ну.

— Мортимер.

Айра посмотрела на него.

— Мортимер, — повторил Верен твёрдо. — Он в фонде по ночам. Он там всегда. Его никто ни разу не проверял, потому что его нет в ведомостях, потому что он умер. А это, если вдуматься, лучшее алиби, какое я встречал в своей практике.

— И как ты собираешься его допрашивать?

— Я уже пробовал, — сказал Верен с достоинством. — Он ухнул дважды. Я склонен считать это отрицанием, но, признаться, не уверен в методике.

Айра молча отступила от конторки.

Верен опустил очки на нос, наклонился над книгой и стал разглядывать строку — сначала целиком, потом только петлю, потом хвост. Он даже поднёс палец, не касаясь бумаги, и провёл над росчерком по воздуху, повторяя движение чужой руки.

Блеск в глазах погас.

Он выпрямился, снял очки и посмотрел на них — на очки, не на Айру.

— Что? — спросила она.

— Это рука декана, — сказал Верен.

За окном галереи, во дворе, кто-то опять уронил еловые лапы, и голос сверху потребовал прекратить безобразие, потому что до бала два дня и до людей уже долетает.

Айра стояла над раскрытой книгой.

Декан Тени. В чужом зале, в десятом часу — в тот самый час, когда её первокурсник лежал во дворе под фонарями и половина академии стояла вокруг. По надобности.

Юст ей однажды всё про это объяснил, и очень собой при этом гордился. Кто расписался — тот взял. Кто не расписался — украл. Разница в одну строку.