— Что?

— Ничего. Я с ним разговаривала полчаса.

— О! — Унн просиял. — И как он?

— Немногословен.

— Я больше и не закладывал, — отозвался Унн, польщённый до самых ушей. — А вы садитесь, садитесь. Мне тут не с кем словом перекинуться, кроме него, а он, честно сказать, собеседник так себе.

Настоящий Унн, в отличие от своего морока, оказался разговорчив до полной невозможности. Ему не нужны были ни отведённые глаза, ни кристаллы, ни разговор спиной. Ему надо было, чтобы кто-нибудь стоял рядом и не уходил, — и за это он готов был рассказать всё, что знал, включая то, чего у него не спрашивали.

Айра задала свой вопрос второй раз за этот час. Тем же голосом, теми же словами — и с тем же выражением лица, только теперь оно у неё было усталое.

— Мне нужно знать, чьи руки трогают вещи адептов. На практикумах.

— Восемь, — сказал Унн. — Вещи на морок адепты приносят сами и сдают мне. Я принимаю, кладу на приёмный стол, помечаю мелом чьё. Со стола берёт ассистент — раскладывает к занятию. После занятия собирают дежурные, дежурных двое, они разные каждую неделю. Приносят обратно мне. Что осталось невостребованным — уносит уборка, у них своя корзина. Прачечная берёт что стирают. И смотритель, он открывает и закрывает, у него ключ.

— Это семь.

— Восьмая — лекарская, — сказал Унн неохотно. — Если кого с занятия унесли, то вещи с него снимают там и складывают под опись, до выздоровления. У нынешней кастелянши, слыхал, ни одна нитка мимо строки не пройдёт.

— С занятия часто уносят?

— С иллюзорной — не очень. С плаца — постоянно, но плац не мой. — Он подумал. — А если вещь железная или с чарами, чинить её сюда не несут. Железное — на Тень, в мастерскую, там умелец вечно в чём-нибудь копается. А что с чарами — то в архив, у них и руки, и книжки.

Восемь. Девять, если считать Кота, — этот заходил в кладовую как к себе, и меловых пометок ему не требовалось.

И десятая рука, если совсем по совести, сидела сейчас в мастерской на Тени и стерегла чужую жестянку с песком.

Она искала одного человека, который сумел дотянуться до вещей Дайна, Кельва и её собственных, — и вот пожалуйста: до этих вещей за одну неделю дотягивалась половина академии, каждый по делу, каждый с чистой совестью и меловой пометкой.

Отличная новость, Айра. Круг подозреваемых расширился до размеров академии. К вечеру, глядишь, дорастёт и до Совета.

— А зачем вам? — спросил Унн с живейшим интересом.

— Затем, что у нас в академии умерли двое. И я не хочу быть третьей.

Она сказала это буднично, как раскладывала кристаллы, — и приготовилась к тому, что человек закроется.

Человек не закрылся. Человек придвинул табурет.

— Вот! — обрадовался он. — А мне что отвечают: не твоё дело, Унн, тебе бы кристаллы считать. Ночью второго у нас тут свет горел, я говорил. Не поверите — никому не интересно.

Айра очень медленно повернула голову.

— Свет.

— В зале. Занятий не было, а свет был, и долго. Я за кладовой живу, у меня каморка, мне из-под двери видно. Лежал и ждал, когда погаснет. Не дождался, уснул. — Он развёл руками. — Я и сторожу говорил, и в канцелярии обмолвился. Всем некогда.

Всем некогда. Десять дней он ходил с этим по академии и предлагал каждому встречному — а у каждого встречного находилось дело поважнее.

— Мне интересно, — сказала Айра и села на табурет, который он пододвинул.

Унн до того обрадовался, что стало неловко.

— Свет вы увидели когда?

— Не увидел. Заметил. — Он показал на пол у дальней стены, где под низкой дверью каморки лежала щель в палец шириной. — Оттуда полоса. Я лёг, а она есть. Я полежал, а она есть. Обычно к ночи гасят.

— Долго?

— Не знаю. Уснул. — Он развёл руками виновато, будто это он недоглядел. — Утром встал — нету.

— Голоса?

— Не было. Ни голосов, ни ходьбы. Тихо совсем.

Один. И тихий.

— А раньше так бывало?

Унн задумался всерьёз — и это оказалось хуже всего, что он говорил до сих пор.

— Бывало, — сказал он. — Всю осень бывало. Я и внимания не обращал: мало ли, готовятся к занятию. У ассистентов свои часы, им можно.

Айра сидела очень прямо.

Всю осень. Кто-то месяцами сидел в этом зале ночами, и ни у кого ни разу не возникло вопроса зачем, потому что человеку было можно. А Дайна в его последнюю ночь вёл по снегу морок — работа того самого разбора, какому учат в этом самом зале. Теперь она знала, сколько эту работу готовили: всю осень, при запертых дверях, в одиночку и в тишине.

И в ночь, когда во дворе лежал Дайн, свет горел опять.

Утром Юст, сдаваясь Ним за двадцать секунд, выболтал про нижний зал главное: при зале живёт книга учёта — пришёл не в свой час, изволь оставить строку. Смотрители пишут, служители пишут.

Интересно, писал ли тот, кому можно.

— Спасибо, — сказала она. — Правда.

— Да не за что. — Унн смутился. — Я же ничего не сделал.

Уходя, она задержалась у мешка с треснувшими кристаллами — теми, которые больше не держат.

— А эти совсем никуда?

— Эти? Держат минуту, может две. Списаны.

— Жалко, — сказала Айра, и один кристалл — вот тот, с краю, всё равно ведь списанный — переехал ей в рукав так плавно, что она сама почти поверила: подобрала.

Стоялый человек. Ну надо же, какая полезная в хозяйстве вещь.

— Заходите, — сказал ей вслед настоящий Унн. — Я тут всегда.

— Знаю, — сказала Айра. — Оба.

До явки она добралась позже обычного: пункт сорок третий не отменяли и в те дни, когда круг подозреваемых дорастает до размеров академии.

Дверь была отворена ровно настолько, насколько её отворяли всю зиму. Изнутри доносилось перо.

— Девятнадцать тридцать одна, — сказали из-за двери. — Вы сегодня припозднились.

— Я сегодня много ходила.

— Пятнадцать дверей, — сказали из-за двери. — Мне доложили.

Айра закрыла глаза.

— Четырнадцать. Пятнадцатая — чулан.

Перо не остановилось.

— Академия ведёт учёт своему имуществу, адептка. В том числе тому, которое вы оставили открытым.

— Я закрою.

— Не трудитесь. — Пауза. — К утру их будет шестнадцать.

Айра устроилась под лампой и стала думать про восемь пар рук, девять с Котом, и про то, что ни одна из них ничего не сужает. Спросить у человека за дверью, кому в этой академии можно ходить в нижний зал по ночам, было бы делом одной минуты. Он бы даже ответил. А потом задал бы свой вопрос — и вот на него у неё ответа не было.

Перо остановилось.

— Адептка. Кто вам сегодня отказал?

Она открыла рот — и закрыла.

Никто ей сегодня не отказывал. Ей отвечали все — лаборант, которого нет, лаборант, который есть, и Юст, который отвечал даже на то, о чём его не спрашивали. Отказа не было ни одного, и оттого она третий час ходила злая: когда отвечают все, а сузить нечего, это хуже отказа.

Айра не сказала ничего.

За дверью перо тронулось дальше — и она услышала, как на один такт оно запнулось.

Утром меня этому учили. Вечером мне это показывают. Наглядно у вас тут поставлено обучение.

— Два дня, адептка.

— До бала.

— До бала.

Про то, что после бала останется шесть, они оба промолчали.

Юста она нашла в нише над лестницей — той самой, из которой он считал обходы стражи. Он сидел, сложившись втрое, упирался коленями в противоположную стену и дулся — обстоятельно, молча, с запасом на неделю.

Внизу двое старших волокли по ступеням еловые лапы и переругивались, чья была идея нести их через парадную. Ветки цеплялись за перила, с них сыпалась хвоя, и на площадке уже набралось столько, что пахло не академией, а лесом.

— Я не сдал, — сказал Юст, не поворачивая головы. — Я объяснил.

— Ты сдал.

— Спасибо.

— Ты сдал за двадцать секунд. — Айра села на ступень ниже. — Я засекала. Но объяснил ты при этом такое, за что на Нижнем рынке платят.

Юст покосился на неё подозрительно: приятное ему говорили нечасто, и он привык искать в нём подвох.