— Не подходить, — сказал служитель, сидевший напротив на табурете с таким видом, будто это назначение. — Оно так третий день. Само перестанет.

— А если не перестанет?

— Тогда, — служитель подумал, — придёт понедельник, и разбираться будет уже мастер Брек.

В галерее над двором развешивали гирлянды к балу, и артель огоньков висела вдоль карниза неровной ниткой — на два яруса выше, чем заказывали.

А у поворота на нижний ярус её ждал Кот.

Он тёрся о косяк узкой двери без таблички — боком, лбом, всей длиной, — и оборачивался через плечо с выражением существа, у которого дело не терпит.

Нет.

Кот потёрся ещё раз. Настойчиво.

— Я занята, — сообщила Айра двери, потому что вслух обращаться к тому, кого нет, было бы уже совсем.

Кот сел и стал ждать. Ждал он так, как умеют только очень толстые и очень терпеливые существа: всем весом.

Айра закатила глаза и открыла дверь.

За дверью была дверь.

Такая же узкая, такая же без таблички. Она стояла в двух ладонях за первой — как второе дно в сундуке, только дном тут был весь дверной проём. Кот немедленно принялся тереться о вторую.

— Ты издеваешься.

Кот не издевался. Коту надо было войти, и надо было срочно, и это читалось в каждом движении его драного уха.

Она шагнула через порог и открыла вторую. За ней стояла третья.

К пятой Айра работала молча и деловито: думать в таком деле только мешает. К седьмой перестала считать. Где-то на девятой мимо прошла пара старших с Клинка — прошла, притормозила, посмотрела на первокурсницу Тени, которая в пустом коридоре сосредоточенно открывала одну дверь за другой, и ускорила шаг, не сказав ни слова.

Правильно. Не подходите. Я тут открываю... что это за дверь такая?!

Двенадцатая скрипнула. Тринадцатая была тёплая. Четырнадцатую заело, и Айра открыла её плечом, потому что отступать было уже поздно: она вложила в это предприятие полжизни и всё своё достоинство.

За пятнадцатой оказался чулан.

Пустой. Метла, ведро, полка, на полке — забытая рукавица. Ни мышей, ни запаха, ни малейшего повода.

Кот заглянул внутрь, посмотрел налево, посмотрел направо, постоял.

Потом развернулся и с достоинством пошёл обратно по коридору — походкой существа, которому совершенно не сдались ни все эти двери, ни то, что скрывалось за ними.

Айра оглянулась. Позади, одна за другой, стояли распахнутыми все пятнадцать — насквозь, до самого коридора. Улица из дверей, и вела она в чулан.

Ну конечно. Тебе и не надо было.

Закрывать она их не стала. Пусть академия сама разбирается со своим имуществом. У Айры, в конце концов, тоже было дело — и, в отличие от некоторых, настоящее.

Она пошла дальше, вертя в голове одно.

Вчера ночью Верен дал ей половину: раньше дня приезда подложить Дайну эту дрянь не мог никто — его самого здесь ещё не было. Вторую половину она сложила сама — значит, подложили в заезд. Двор в тот день был полон: подводы, короба, семьдесят с лишним человек, снег, крик, чужие руки везде.

А в ночь, когда Дайн умер, двор был пуст. И где-то здесь есть место, где в ту ночь не было никого.

Или — что куда интереснее — место, где кто-то был и не оставил после себя ни строчки.

Убивали мороком. А всё, что в этой академии делается мороком, — занятия, реквизит, кристаллы, — живёт в нижнем зале и проходит через его кладовую.

И свернула в правый коридор — туда, где при этой самой кладовой сидел человек, про которого никто в академии не знал решительно ничего.

Кладовая при иллюзорной была длинная, низкая и заставленная так плотно, что между стеллажами оставался проход в одно плечо. Пахло тёплой пылью и горелым. Источник нашёлся сразу, у двери: жестяной лоток, а в нём горсть кристаллов, оплывших с одного боку и потемневших, как леденцы, которые передержали на огне. Кристаллы эти Айра знала по практикумам: в них запирают готовый морок, чтобы стоял сам, без рук, — пока камень цел, картинка держится. Эти своё отстояли. Их не выбросили — сложили: так складывают то, что жалко выбрасывать и некуда деть.

Лаборант Унн стоял спиной к двери и разбирал короб.

Он был невысокий, лет сорока, с очень аккуратно подстриженным затылком, и на стук не обернулся. Просто плечи у него стали чуть уже — так сжимаются, когда надеются, что пройдёт мимо.

— Занятие в третьем часу, — сообщил он стеллажу. — Раньше не выдаю.

— Я не за реквизитом.

Плечи остались где были.

Айра постояла в дверях, прикидывая. По уму — сесть напротив, поймать взгляд, спросить прямо: где вы были в ночь второго. Так работает стража, так работал бы куратор, и человек бы окаменел на первом же слове.

Смотрите в пустое место.

Она прошла мимо него, села на низкий ящик у дальнего стеллажа — спиной, между двумя рядами полок, так, что из-за короба её видно не было, — и взяла из открытого ящика горсть кристаллов.

— Куда они у вас?

Пауза.

— По гнёздам, — отозвался он не сразу. — Мутные направо. Которые с трещиной — в мешок, они больше не держат.

— А эти?

— Эти голубые. Голубые вниз, они тяжелее.

Она стала раскладывать. Кристаллы стукали в гнёзда — сухо, коротко, приятно. Ни он её не видел, ни она его, и в кладовой ничего не происходило, кроме этого стука.

Работало.

Она вела его осторожно, как ведут к прилавку нерешительного покупателя: про короб, про то, много ли возни к балу, про пережжённые кристаллы. Он отвечал коротко и без охоты, но отвечал, и Айра мысленно себя похвалила: полчаса — и нелюдимый лаборант, который ни с кем тут не разговаривает, разговаривает с ней.

— И давно вы так? — спросила она.

— По гнёздам, — сказал Унн. — Мутные направо.

Айра остановила руку над гнездом.

Слово в слово. Та же тяжесть на «мутные», та же пауза перед «направо» — точно кто-то во второй раз опустил в шарманку тот же медяк.

Ну, мало ли. Человек живёт один среди полок: заучил своё и говорит.

Она попробовала ещё:

— Мне нужно знать, чьи руки трогают вещи адептов. На практикумах. Не для жалобы.

— Занятие в третьем часу, — сообщил лаборант Унн. — Раньше не выдаю.

Айра медленно положила кристалл в гнездо.

Потом встала и вышла из-за стеллажа — впервые посмотрев туда, куда всё это время говорила.

Лаборант Унн разбирал короб. Руки его брали из короба одно и то же, клали на то же место и брали снова, и делали это с тем прилежанием, с каким не работает ни один живой человек на свете.

Он ни разу не переменил ноги.

— Ах ты ж, — сказала Айра с искренним восхищением.

Дар она звать не стала — незачем: с двух шагов и без всякой темноты видно было, что кромка воротника у него не шевелится от дыхания. Смотреть надо было раньше. Смотреть надо было сразу — а она полчаса виртуозно обхаживала чужую травму, которой у него отродясь не водилось, и гордилась собой, между прочим.

Из-за угла стеллажа вышел человек с мотком бечёвки на локте.

Невысокий, лет сорока, с очень аккуратно подстриженным затылком.

— А вы кто? — спросил он.

Прекрасно. Просто прекрасно.

— Адептка Сол. Первый курс, Тень.

— А. — Он поставил моток на полку и посмотрел на своего двойника без всякого смущения, как смотрят на подпёртую метлой дверь. — Ну да. Он у меня для проверок. Стоит, отвечает пять фраз, руками шевелит. Их разве отличишь, если не приглядываться.

— Не отличишь, — согласилась Айра. — На чём он у вас?

— На кристалле, на чём же ещё. — Унн похлопал двойника по груди. Звука не вышло. — Заряжаю с утра — стоит смену. Морок такой и зовётся: «стоялый человек». Ставят, когда самому стоять надоело.

— Я его ставлю, когда ухожу, — объяснил Унн, — потому что тут вечно кто-нибудь заглядывает: работает ли лаборант. Лаборант работает. Лаборант всегда работает. Просто иногда он при этом в прачечной, у него там свояченица.

Он сказал это без тени вины, буднично, как называют цену.

— Полчаса, — сказала Айра.