Адепты приезжали через три дня. Академия готовилась к ним, как к наводнению: удержать всё равно не выйдет, но хоть тюфяки вынести повыше.

Сама она вернулась позже, чем рассчитывала, и не по своей вине. Гурт после встречи с ночным разъездом прямых дорог не признавал: вёз её своими прогалами, с долгим отстоем в каком-то орешнике, и довёз до академии только к вечеру второго дня.

У ворот репетировал Стихоплёт. Приветствие новичкам он, похоже, сочинял всё лето и теперь прогонял начисто — с чувством, с раскатом, со всеми положенными «внемли» и «гряди». Айра прошла под аркой на середине четвёртой строфы и прикинула по опыту: строф там не меньше десятка. Камень готовился встретить молодёжь так, чтобы самые слабые развернулись сразу. Отбор в Архонтии начинался до порога.

— «...и знанием, аки ключом, отопрёшь...» — гудел ей вслед Стихоплёт.

Отопрёшь, отопрёшь. Кто бы знал, камень, до чего ты нынче кстати.

Айра прошла двор насквозь, и никто её не остановил: пыльная, с дороги, со свёртком под локтем — она сходила за свою же дворню. Первым делом сдала легенду.

Марга приняла свёрток на кухонный стол, развязала, перебрала пучки быстрыми пальцами — так менялы пробуют монету на зуб.

— Полынь, — опознала она без восторга. — Зверобой. Ещё полынь. Это что ж, лекарская теперь и от меня будет требовать, чтоб я ей горечь заваривала?

— Это от моли.

— От моли у меня лаванда. — Марга отложила один пучок, самый ладный, себе — как пошлину. — Ладно. Скажу, чтоб забрали. На ужин не поспела, довольствие не выдаю, но хлеб на полке, и если кто отрежет тонко, я не услышу.

Отрезано было не тонко. Марга не услышала с большим достоинством.

Склянки Айра развела по местам ещё в сумерках, не заходя к себе: одну в схрон при лекарской, вторую за печную приступку, третью, самую большую, — в угол, который не стала запоминать нарочно. Наука свежая, дорожная — вот и пригодилась. Щепоть полыни осталась в кармане. Оберег за грош и места занимал на грош. Тем и хорош.

А потом она пошла искать ректора. Откладывать этот разговор дальше — уже не осторожность, а трусость. А трусость она себе позволяла только по мелочи.

Нашёлся он, как всегда в эти дни, на ногах — в галерее у Архива, со связкой ключей, в одиночестве: обходил на ночь то, что днём обходить не успевал. Перепись съедала его сутки с обоих концов. Спину он держал прямо даже здесь, в пустой галерее, для одного себя. Вот по ней и было видно, чего ему эта выправка стоит.

— Адептка Сол. — Он не обернулся: узнал по шагам, хотя шагов она не делала слышных. — Вернулись. Травы?

— Целый мешок. Марга уже отобрала пошлину.

— Значит, довезли. — Ключ повернулся в очередной двери и вернулся на связку. — Что-то ещё?

Это была дверь, приоткрытая ей: входить или нет — сама решай.

Вот что мне в нём нравится: другой бы спросил «как съездили». Экономия — почти как воровство, только законная.

Айра вошла.

— На обратной дороге был разъезд. Четверо, столичные, посадка строевая. Спрашивали встречных — громко, напоказ. — Она помолчала и доложила главное, голым фактом: — Ехали они не куда-нибудь. Ехали отсюда. От академии.

Ключи в его руке перестали звенеть.

— Дальше.

— Дальше — всё. Я не разговаривала, меня не видели. — Она выдержала его взгляд и выложила то, зачем пришла: — Вы сказали при всём дворе, что ниже второго яруса ничего нет. Я там была. Оно ответило мне в ладонь. Так что теперь вы скажете мне, что там есть, — потому что я уже стою в этой истории по пояс, и тонуть в ней вслепую мне не нравится.

Пауза у него была длинная — не заготовочная. Заготовки на такое, судя по всему, не нашлось даже у него.

— Вы были за аркой.

— Я по должности вижу академию всю. — Она пожала плечами. — От подвалов до крыш. Про глубину в бумаге не сказано.

— Про глубину в бумаге не сказано, — повторил он медленно, как пробуют чужую отмычку в своём замке: с недоверием — и всё-таки пробуют. И, что удивительно, спорить не стал. Смотрел на неё долго, потом на тёмную галерею, потом на связку ключей в собственной руке — так, будто прикидывал, которая из этих дверей всё равно уже не запирается.

— Хорошо, — решил он наконец. — Только не здесь.

И повёл её — не к кабинету. В другую сторону.

Куда идёт этот коридор, Айра знала и раньше — знать полагалось. Но дальше поворота не совалась: за поворотом начинались две двери, которые не значились ни в одном её списке, и обе пахли жилым. За год в академии она успела выучить простую вещь: у ректора Архонтии где-то есть комнаты, и лучший способ сохранить к нему уважение — не знать, какие.

Теперь узнала.

Комнат было две, и обе могли бы принадлежать человеку, который здесь ещё не поселился. Стол, кресло, узкая кровать за перегородкой, полка с дюжиной книг, очаг. Ни ковра, ни портретов, ни серебра.

Его что, обнесли? И, главное, кто успел — по этой части я тут вроде как одна.

Айра оглядела хозяйство взглядом старого мастера — по привычке, которой не прикажешь. Опись вышла короче, чем у неё самой в первый академический вечер. Из ценного здесь имелись: подсвечник тяжёлого литья, но без пары — одинокий, как зуб. Письменный прибор хорошего камня, стёртый до бесстыдства. И огниво на каминной полке — старое, с гербовой насечкой, сглаженной годами. Всё. Она видела каморки подмастерьев побогаче. Воровская душа в ней прямо-таки оскорбилась: сюда даже лезть было бы стыдно. Не из уважения — из жалости.

Нет, не обнесли: обнесли бы — начали с подсвечника. Последний из великого дома, наследник всего: двенадцать книг и очаг. Либо про великие дома сильно врут, либо у этого дома всё вынесли задолго до меня.

Как выяснилось в следующие полчаса — второе было ближе к правде, чем ей бы хотелось.

Ректор занялся очагом сам: присел, сложил растопку, высек огонь с одного удара. Руки легли привычно — прислуги в этих комнатах, выходит, не бывает. Огниво — то самое, гербовое — вернулось на своё место над очагом. Айра проводила его профессиональным взглядом, и пока хозяин ставил на огонь ковшик с отваром, огниво тихо перестало лежать на полке.

Не из жадности — для дела. Своего часа оно дождётся — а пока пусть полежит в рукаве.

— Садитесь, — велел он, не оборачиваясь.

Она села. Кресло было одно, и он его отдал ей, а сам остался у очага — на корточках, спиной, вороша растопку. И заговорил в огонь: некоторые вещи проще рассказывать дровам.

— Вы спрашивали, что там есть. — Полено легло на полено. — Есть вещь. Одна. Она старше этой академии. Архонтию вокруг неё и возвели. Что она такое — я вам не скажу, и не потому, что не доверяю. Я и сам знаю не всё, а рассказывать половину — это худший способ рассказать неправду.

— Тогда что вы знаете целиком?

— Два обстоятельства. — Он поднялся, снял ковшик, разлил отвар по кружкам — всё это спокойными, размеренными движениями человека, который решил дойти до конца и теперь просто идёт. — Первое: она там есть. Это не слух и не легенда, я отвечаю за это слово. Второе... — он протянул ей кружку, — второе обстоятельство хуже. От неё пробовали избавиться. Давно, до моего деда и до его деда. Не вышло.

— Что значит — не вышло?

— То и значит. — Он сел напротив, на низкий сундук, за неимением второго кресла. — Есть вещи, которые не горят. Не в том смысле, в каком не горит лёд. В настоящем. Её жгли — она оставалась. Ломали — она оставалась. Тогда решили так: что нельзя убрать из мира, то можно убрать из виду. Выкопали место глубже всякой памяти — тогда здесь ещё ничего не стояло. Положили её туда, заперли всеми замками, какие знали, и запретили к ней ходить — открытым словом Совета, при всех, чтобы слышала вся Канцелярия. Расчёт был простой: у людей короткая память. Три поколения — и вещь, о которой нельзя говорить, перестаёт существовать надёжнее, чем если бы её сожгли.

— Расчёт неплохой, — признала Айра. — Три поколения — и нет вещи. У нас так одна улица пропала как-то. — Она повертела кружку. — На ком он сломался?