— Сверху они меньше, — сообщила Айра зубцам.

— Все меньше сверху.

— Совет меньше особенно. — Она наклонилась. — Вон карета. Та, которой велено стоять. Стоит. Во льду. Сверху хорошо видно, как она во льду.

— Я вижу.

— Это Тай.

— Я знаю. Хорошая работа.

Он стоял рядом, руки за спиной, без плаща, и снег у него на плечах был ещё с двора. Пахло от него поленницей, смолой, той, еловой, что не отмывается, только размазывается. На башне, где пахло камнем и морозом, это был запах со двора, свой. Айра стояла к нему ближе, чем полагается смотрительнице стоять к бывшему ректору, и стояла так нарочно.

Потом она повернулась к озеру.

Озеро лежало с другой стороны, под самой стеной, чёрное. Не замёрзло: мороз, который взял всю округу, эту воду обходил, как обходил каждую зиму. И в воде стояла вся академия.

Айра видела её так в первый свой день, с дороги, и тогда стояла вдох, может, полтора, и осадила себя: красиво, и что теперь. Сейчас она себя не осаживала. Три башни до последнего зубца, Корпус, окно за окном, белые деревья у стены, и всё это чётче и правильнее настоящего, как тогда. Только тогда был день, а сейчас ночь, и воде было всё равно.

Ну да. Тебе хорошо. Ты показываешь, а кто смотрит, тебе без разницы. Мне бы так.

А там, где у стены горели костры, в воде было темно.

Ни огня, ни кареты, ни серых по двое. Стена в воде стояла, и снег у стены, и черта, которую вёл Брук, если приглядеться, тоже: тонкая, белая. А за чертой, где на берегу стоял целый Совет с лошадьми, шатрами и попечительницей, вода была чёрная, гладкая, пустая, как прилавок после торга.

— Их нет, — сказала Айра.

— Нет.

— Архив был. Той ночью. Восемьдесят человек, которых никто не видел, в ней стояли, все окна, вы сами смотрели до утра. А тут тридцать карет с кострами, и ни одной.

— Не тридцать.

— Я сбилась на девятой. Ещё в тот день, когда они приехали. Дальше на глаз. — Она наклонилась над зубцами, будто вблизи станет понятнее. — Она врёт?

— Озеро не врёт. Оно никому не врало триста лет. Это ваши слова.

— Мои. Тогда почему?

Он не успел ответить, потому что между ними, из плит, поднялся голый человек.

По пояс, как поднимался всегда, из чего бы ни поднимался. Из камня башни он поднялся так, будто камень был водой, а он выходил из неё на берег. Тучный, седой, в инее, с лицом хозяина, который вошёл к себе и застал чужих. Иней на нём не таял. Он на нём и не держался: он был на нём, как всё остальное, по привычке.

— Так, — сказал голый призрак четвёртого этажа.

Он оглядел их снизу вверх, насколько позволял пояс: Айру, Ивара, зубцы и небо, будто небо тоже нарушало.

— Ночью, — начал он. — На башне. Вдвоём. Без свечи и без старшего. — Он набрал воздуха, которого у него не было, и Айра поняла, что это надолго. — Нравы пали. Я это говорил, когда с этой стены упал первый камень, и говорю теперь: пали. Барышня при мне на башню не поднималась. Барышня при мне на башню не поднималась и днём: барышне на башне делать нечего, барышня сидела внизу с рукоделием, а если ей надо было знать, что за стеной, за неё глядел тот, кому положено. Молодёжь при мне себе такого не позволяла. Молодёжь при мне вообще ничего себе не позволяла, ей не разрешали, и она от этого, заметьте, не умирала. Потом стали разрешать. И вот, извольте: ночь, башня, двое, и ни одного старшего на три этажа вниз.

— Я старший, — сказал Ивар.

— Вы бывший. Бывшие не считаются. При мне бывших не водилось: при мне служили до смерти, а после смерти служили дальше. Вот я, например.

Он говорил ещё. Про то, что при нём плели плотнее, это Айра слышала и раньше, и про то, что при нём снег был суше, это она тоже слышала, и про то, что при нём на башни ходили строем, по старшинству и с записью в книге. Нудеть он умел основательно, без спешки: впереди у него была вечность, и сзади, поди, тоже. Айра слушала это, как слушают дождь, не вникая, зато честно. Ивар глядел на него без всякого выражения. Стоять на башне ночью с человеком, который не носит плаща, и с человеком, который не носит ничего, было смешно, и смешно было прежде всего ей, потому что всё это устроила она.

— Не сейчас, — сказала Айра призраку.

Она сказала это просто, как говорят коту, который лезет на стол. И услышала, что сказала. Слово было не её. Слово было одолженное, и она его, оказывается, носила при себе три года, будто чужую монету, которую стыдно потратить.

Призрак осёкся, и не с обиды, как она ждала: замолчал разом, будто что-то вспомнил, и глядел теперь не на них, а на озеро.

— Не сейчас, — повторил он. — Она мне тогда тоже так сказала. Слово в слово.

— Кто?

— Барышня. — Он помолчал. — Я ведь один раз тоже как-то забирался на эту башню. С одной прелестной молодой леди. Ещё при жизни. — Иней у него на плечах не шевельнулся, а голос сел. — Ах, какие времена были.

И ушёл в плиты сразу, целиком, не по частям, не обиженный, а задумчивый, и иней на камне, где он стоял, остался лежать нетронутым.

— Барышня, — сказал Ивар.

— Прелестная.

— На этой башне.

— Триста лет назад...

Вода внизу лежала, как лежала, чёрная, и Совета в ней по-прежнему не было. Призрак ушёл, а вопрос остался.

— Так почему их там нет?

Он ответил не сразу. Сперва долго глядел на воду, будто проверял то, что знал наизусть. Потом сказал, не ей, воде:

— Потому что их нет.

— Они вон стоят. Я их вижу. Тридцать карет, лошади, стража по двое.

— Кареты есть. Лошади есть. Бумага с печатями есть, и стража при бумаге есть. А их самих нет. — Он сказал это просто, как говорил «дрова» или «окно»: не загадкой, а вещью, которую можно взять в руки. — Озеро показывает правду. Всегда. Не то, что стоит на берегу, а то, что есть на самом деле. Стены есть, и они в нём стоят. Башни есть, и они в нём стоят, все три, эта тоже. Люди Архива есть, хоть их и не видно, и они в нём стоят, все восемьдесят, вы сами это говорили. А Совет приехал сюда за бумагой, с бумагой и по бумаге. Дом Кер приехал за Парным Знаком, чтобы его запереть. Дейрус приехал за вами, потому что ему велели. Никто из них не приехал к кому-то. Они ничего не стоят, адептка Сол. Вот вода их и не показывает: чего нет, того в ней нет.

Айра посмотрела на костры. Потом на воду, где костров не было. Тридцать карет, лошади, стража по двое, попечительница с камнем в перчатке, всё это стояло у ворот вторую неделю и ничего не стоило. Она это, если по-честному, знала и раньше, ещё с рынка. Ну, там таких видно сразу: приходят с бумагой, торгуются по бумаге, а товара при них нет и не было.

— Это вы сами придумали?

— Это сказка. Мне её рассказали в семь лет, у этой воды.

— Я люблю сказки. Мне их не рассказывали.

— Мне тоже. Эта не в счёт: в доме Дейн сказок не водилось, водилось это. Отец привёз меня сюда, поставил на берег, рассказал один раз и больше не повторял: у нас ничего не повторяли дважды. Считалось, что с первого раза должно быть ясно.

— Было ясно?

— Нет. Я решил, что он выдумал. Мне было семь, а он говорил про воду так, будто она живая. — Он положил руки на зубцы, рядом с её руками, и иней его, похоже, не брал: он был при дровах всю зиму, и руки у него давно перестали чувствовать такое. — Слушайте. Второй раз я тоже не повторю.

Айра слушала: на улице это первое дело, раньше глаз.

— Это озеро старше всего, что тут стоит. Старше стен, старше дороги, старше Совета и старше домов, которые в Совете сидят. Когда тут не было ничего, вода уже была. И она с самого начала показывала то, что есть. Не то, что человек про себя рассказывает, а то, что он есть на самом деле. — Он говорил спокойно, короткими словами, для семилетнего, и она поняла, что это не его слова, а отцовские. Он нёс их, не меняя ни одного: вещь была чужая. — Раньше на этом берегу жили люди, которые умели видеть так же, как эта вода. Не то, что им показывают, а то, что есть. Морок для них был не морок, а тряпка на палке. Ложь для них была не ложь, а слова. Такие, как вы. Они жили тут долго, у самой воды, и смотрели в неё каждый день, и видели там себя, всех, до последнего ребёнка, потому что они были. Потом пришли другие. Те, кому не нравится, когда видят их насквозь. Они пришли с бумагой, у таких всегда бумага, и по бумаге у них выходило, что этих людей быть не должно. И они их извели. Всех до одного, за один день, на этом самом берегу. Стен тогда не было: стены поставили потом, поверх, и то место осталось внутри, у восточной. Там с тех пор растёт белое дерево, и снег вокруг него не ложится, и никто не может там стоять долго. А когда они закончили, они пошли к воде и поглядели в неё. Мёртвых они там увидели. Всех, кого только что извели: те стояли в воде и глядели на них. А себя они не увидели. Ни одного. И они испугались, и назвали озеро Зеркалом Мертвецов, потому что решили, что оно показывает мёртвых.