— Сперва ответ госпоже Кер: я обещал ей, что отвечу не один. Потом ворота.

Она набрала охапку заново, потому что старая за разговор съехала: на одну печь, на один вечер. Он увидел и подал ей сверху ещё два полена, сам, из своих рук, и подавал он ей сегодня впервые за зиму.

— На ночь хватит.

— На ночь хватит, — согласилась Айра.

Полена у его ноги больше не было. Оно лежало в ряду, как все, и оглядываться на него было незачем.

В полдень Марга отстояла раздачу в столовой, где первокурсникам сегодня наливали вторую миску без спросу: холод, по мнению Марги, съедал первую ещё по дороге ко рту. Потом вышла на заднюю ступеньку поварни, к котлу, и кормила тех, кто носил: дворню, водоносов и с сегодняшнего дня Никандра.

Никандр носил дрова. Не колол: носил, от колоды к Корпусу, вслед за Сарном, охапками. Охапки у него были аккуратные и маленькие: дрова, судя по всему, оказались тяжелее, чем он про них думал всю жизнь. Он делал это с усердием новичка, честно, до пота, и на лице у него было написано, что колоть ему, пожалуй, нравилось больше.

— Куратор. — Марга поставила ему на ступеньку миску. Вторую. Первую он съел стоя, как первокурсник в первую неделю, когда не знаешь ещё, куда садиться. — Ешь. Кто при дровах, того истопник в свой лист пишет, а истопник тебя не знает. Значит, ты в моём.

— Благодарю.

— Не за что. Первокурсникам полагается. — Марга оглядела его с ног до головы, по-хозяйски. — И плащ надень. Без плаща у меня уже один дурак ходит. Второго не надо.

Кессельроде ел у котла, из общей миски, как ели те, кто носил воду: вёдра ставят, ложку берут, черпают по очереди. Он стоял среди дворни, с красными от ледяной воды руками, и ел, как ели все. Когда общая миска показала дно, он посмотрел на Маргу и сказал ей, вежливо, тем голосом, каким его учили с детства:

— Любезнейшая. Ещё есть?

Марга посмотрела на него.

— Кто?

— Я. — Кессельроде подумал. Айра видела, как он думает: как человек, который наступил на что-то в темноте и пытается понять, на что. — Я хотел сказать: Марга. Ещё есть?

— Вот теперь есть. — Марга налила в общую миску из котла, с горкой, на всех. — «Любезнейшая» у меня по другому листу проходит, там не кормят. Ешь.

Он учился, медленно, зато за две миски.

Айра ела быстро и не досидела: у неё под локтем стояла охапка, и охапка ждала.

Ночью она топила печь.

Днём Тай грели лекарские камни: Шайза меняла их, как велели, и каждый выходил из-под одеяла холодным раньше, чем успевал остыть следующий. К вечеру менять стало нечего. Дальше были дрова, охапка на одну ночь, и Айра берегла её на ночь, когда сможет остаться сама.

Печь в комнате Тай была маленькая, чугунная, с одной заслонкой и с трубой в стену, и за зиму её не топили ни разу, потому что было незачем. Айра открыла заслонку. Внутри лежала прошлогодняя зола, серая и сухая, и паук, который на её появление никак не отозвался. Она выгребла золу в совок. Сложила поленья не шалашом, а домиком, с воздухом внизу: так клал Сарн. Щепу на растопку она отколола ножом от того полена, что Ивар подал сверху. Кремень у неё был свой: он вернулся к ней на верхнем полене ещё в начале зимы, и с тех пор она с ним не расставалась.

Искра легла на щепу с третьего раза, и щепа взялась.

— Тяни, — велела Айра печи. Так велел печам Сарн, и печи его слушались. Эта была не его, но слышала.

Тяга была: печь потянула, загудела в трубе, без дыма. Айра сидела перед ней на корточках, как Сарн в поварне, и глядела в огонь долго и без всякой пользы. Сама она сделать больше ничего не могла, а печь могла.

Тай лежала за спиной, под двумя одеялами, и молчала. Молчание у Тай было редкой вещью, и Айра его не любила.

Когда печь разгорелась, Айра сняла сапоги.

Она это сделала так, как делала три зимы подряд, не думая: сапоги к печи, чтобы утром были тёплые. Потом она сняла с себя одеяло, своё, которое принесла из комнаты смотрительницы, и положила поверх двух на Тай. Потом легла рядом, на край койки, спиной к спине, так, как ложатся у Кривого в общей ночлежке. Печи там нет, а тепло есть: десять тел под одной крышей греют друг друга и не спрашивают, кто кому что должен.

Тай была холодная. Спина у неё была как у всех.

— Ты холодная, — сообщила Тай, не поворачиваясь.

— Я знаю. Ты тоже.

— Ладно. Сойдёт.

Айра ждала, что сейчас что-нибудь придёт. Что-нибудь про печку, про экономию, про то, что на улице этому учат в первую зиму, а Тай, что ни говори, второй курс. Она подождала. Не пришло. Она лежала спиной к спине с самым тёплым человеком (условно человеком), какого знала, и грела его, как могла, а могла она мало.

Она подтянула одеяло Тай на плечо, повыше.

Печь гудела, огонь за заслонкой ходил жёлтый, ровный, и на стекле изнутри иней начал сходить, снизу, полоской. За стеной казармы стояли пустые, и за казармами двор, и за двором ворота, и всё это можно было не считать: сегодня она считала одно. Сколько тепла проходит от её спины к спине Тай. Выходило мало, и она всё равно лежала.

— Мам, — позвала Тай в темноту.

— Здесь.

Шайза сидела у печи, на полу, с кочергой. Айра не слышала, как она вошла. Дверь, видимо, тоже не слышала.

— Дров-то нет.

— Есть. — Шайза подвинула кочергой полено, одно, и полено легло правильно. — На ночь есть.

— А завтра?

— Завтра Сол ещё принесёт.

Тай подумала, и думать ей теперь приходилось долго, не с той скоростью, с какой она жгла, и Айра слушала, как она думает, спиной.

— Она с улицы, — решила Тай наконец. — Она принесёт.

И заснула, не так, как за столом Тени, в один миг, а медленно, будто и на сон у неё теперь уходили силы. Айра лежала и слушала, как дыхание у неё за спиной выравнивается, и печь работала, и полоска на стекле, где сошёл иней, стала шире на палец.

Шайза Руввен заговорила не сразу и сказала это огню, негромко, так, как из дома зовут ужинать.

— Он открывает ворота.

Айра не пошевелилась.

— Я его спросила. Вечером, у поленницы. Он сказал: ворота откроем, суд будет тут, дрова повезут через ворота. Откроем, сказал. Не открою. А мне велел спать. — Кочерга тронула угли. — Из-за тебя, не из-за дров. Дров бы хватило: я бы держала. Неделю, я ему так и сказала. Держала бы и дольше, этого я ему не говорила. Он и так знает. Только ворота закрыты из-за тебя, а платит за них Тай. Такого он не берёт. Ты знала?

— Знала.

— Давно?

— Днём. Он меня спросил.

Шайза кивнула, и Айра этого не видела, а слышала: кочерга стукнула о чугун один раз, коротко.

— Спросил, — повторила Шайза огню, и что в этом слове было, одобрение или счёт, Айра не разобрала. — Тогда иди наверх, когда позовёт. И не заставляй звать дважды. Мой звал. Один раз.

Больше она ничего не прибавила, и Айра не спросила. О том, кто был «мой», Тай говорила одним словом: побыл и кончился. Про него Айра не знала ничего и сейчас узнала столько, сколько ей сказали.

На «иди наверх» Айра тоже не ответила: Шайза сказала это огню, а огню не отвечают.

Иди наверх, когда позовёт. Это она мне сказала. Мать Тай. Женщина, которая мало говорит, сказала мне про свою жизнь четыре слова и велела идти. Как ужинать зовут. Как дрова в печке.

Полоска на стекле стала шире ещё на палец, и за ней, снаружи, было темно, и синел снег, и стояли двор и ворота, и ничего из этого сегодня не считалось.

Шаги в коридоре она услышала раньше, чем Шайза. Шаги были знакомые, воровские, выученные с неё за год, и шли они по пустой казарме осторожно: он никого не хотел будить.

Он остановился в дверях, без плаща, со снегом на плечах, недавним. Он поглядел на койку, на Тай под тремя одеялами, на Шайзу у печи с кочергой. И на Айру, которая лежала на самом краю, в форме, без сапог, спиной к спине с самым тёплым человеком в этих стенах и грела его, сколько могла.

Шайза не обернулась.

— Иди, — велела она Айре. — Я сама. Моя дочь.

Айра села, нашла сапоги у печи, тёплые, надела: печь своё сделала. Он ждал в дверях и не торопил. Она встала и подошла, и он посторонился, чтобы её пропустить, а потом сказал, негромко, по слову в день, как всю зиму: