— Совет удовлетворён: несчастный случай. Дело закрыто, бумаги подшиты. — Ольдер поднял ладонь, предупреждая вопрос, которого никто не задавал: — Разумеется, присутствие куратора — обычная попечительная мера. Никак не связанная. Куратор ехал не за этим.

— А правда, что тело увозили ночью? — спросил кто-то из младших.

— Тело передали семье, — ответил Ольдер тем же голосом, каким говорил про спокойную столицу. — Ночью — чтобы не тревожить адептов. Мы ведь думаем об адептах.

Спокойный Совет, значит, прислал в академию второго куратора с осени — теперь с писарем и возом осенних бумаг. Насчёт Дайна она даже верила: насчёт Дайна там, наверху, действительно всё решили — несчастный случай, подшито, забыто. Только вот спокойное ведомство не ездит в тихое место дважды за полгода. Выходит, тихим это место не считает никто, кроме самой академии, — и заварено здесь что-то такое, в чём один мёртвый адепт — не начало и не конец.

А самое неприятное тут было — время. Лист о приезде куратора висел на доске ещё утром того дня, в конце которого Дайн лёг у западной стены. Значит, снаряжали его и того раньше — а про мёртвого в столице знать не могли. Ехали, получается, не по тому, что случилось. Ехали по тому, что должно было случиться, — кто-то наверху ждал отсюда беды и угадал день в день. К чужому пожару заранее не выезжают. Разве что везут растопку с собой.

Додумать мысль ей не дали.

Нтар вышел из-под нижнего края скатерти — не крадучись, а деловито, как выходят из дому по делу, — прошёлся вдоль стола, примерился к серебру, выбрал ложку по себе и понёс её к стене, держа обеими лапками наперевес, как несут древко.

Его видели все. В этом и была вся соль.

Академия проводила его тем взглядом, каким провожают чужую собаку, идущую по своим надобностям: заметили, отметили, вернулись к разговору. Один из старших даже посторонился, пропуская.

А один из свитских — молодой, с горячим вином, которое он так и не донёс до рта, — обернулся к соседу. Сосед смотрел в другую сторону. Он обернулся к третьему. Третий как раз кланялся и был занят целиком. К тому времени, как свитский нашёл наконец глаза, готовые встретиться с его глазами, ни ложки, ни нтара в зале уже не было, и предъявить он мог только собственное лицо.

Дальше Айра наблюдала лучшее, что видела за вечер.

Люди Совета — обученные не удивляться, отобранные за это и, верно, за это же кормленные, — начали тихо сверяться друг с другом. Не словами: взглядами, полуоборотами, приподнятой бровью. Ты видел? Видел. Мы это обсуждаем? Мы это не обсуждаем.

А зала тем временем вела светскую беседу.

Вот чему у вас стоило бы поучиться, господа. Не видеть — это выучка. А не видеть всем залом сразу, не сговариваясь и без единой репетиции, — это уже искусство.

Она взяла с подноса чай — на людях полезно занять руки, тогда они не тянутся к чужим кошелькам, — и пошла вдоль зала, никуда не спеша.

Куратор шёл по залу, как жнец по полосе: от гостя к гостю, никого не пропуская, у каждого задерживаясь на свою меру. Возле Кессельроде мера вышла долгой.

— Ваш род держит здесь третье столетие, — говорил Никандр, чуть склонив голову. — Это редкость даже в столице.

— Четвёртое, — поправил Кессельроде, своей не наклонив. Айра прошла в трёх шагах. Кессельроде посмотрел на неё — и не увидел: взгляд прошёл насквозь, как через чистое стекло, и занялся чем-то дальше.

Одно слово куратору — «а вот, кстати, адептка Сол, спросите её про кухню» — и у Никандра стало бы на страницу больше, а у неё на жизнь меньше. Счёт у Кессельроде к ней был не то чтобы длинный, но размашистый. Он молчал.

Вот и правильно. Вот и помалкивай.

Кельва она увидела у сладкого стола. Здоровяк стоял над серебряными горками, как над картой сражения, потом выбрал одно печенье — самое маленькое, с краю — и понёс его к чаю на отлёте, двумя пальцами, бережно, как птенца, которому не повезло с гнездом. Съел в два приёма, зажмурился. Постоял.

— Одиннадцать, — сообщил он, не оборачиваясь.

— Чего одиннадцать?

— Штук. — Кельв взял двенадцатое — тем же манером, с тем же лицом. — Они мелкие, Сол. Их надо считать заново.

Кеонис на ходу переставил ему блюдо пониже — не спросив, как переставляют своим.

Айра отвернулась, чтобы не улыбнуться. Искренняя улыбка на приёме — преступление хуже воровства.

Тут же и обнаружился Кеонис — тот самый ассистент Виерны, что вёл у них морок. На приёме он был всюду: появлялся там, где падала салфетка, кончался чай или гостю некуда было деть пустой стакан, — появлялся раньше просьбы, с нужной вещью в руках. Свой же — четвёртый курс Тени, ассистент, — а гоняют с подносом.

Он и ей подлил чаю, углядев через полстола, что у неё осталось на донышке.

— Держите. — Он уже смотрел мимо, туда, где кто-то остался без стакана. — И отойдите от западного, там дует.

И ушёл раньше благодарности.

Четвёртый из списка Верена. Она это знала твёрдо, листок лежал в манжете, и от этого знания чай на секунду стал казённым на вкус.

Айра забрала свой стакан и вернулась к стене — плечом к той же кладке, лицом в ту же залу.

— Все здесь. — Головы Айра не повернула.

— Все, — подтвердил Верен. — Я проверил. Дважды.

— Покажи.

Верен поперхнулся чаем.

— Вы велели: не имена вслух.

— Пальцем покажи.

— Пальцем? В зале, где стоит Совет? — Он поставил стакан мимо края стола, поймал у колена и вернул на место, не расплескав. Практика у него была большая. — Я придумаю лучше. Я буду номерами. По ведомости допусков, в порядке записи. Первая, второй, третья. Имён не прозвучит.

— Ну попробуй.

— Первая — у окна, разговаривает с куратором.

Лицо декана Айра видела трижды в неделю и не взялась бы нарисовать по памяти даже за деньги. Первая строка — и лучшая, и худшая разом: если бы декан хотела, никакой Айры давно бы...

Айра эту мысль не докончила — из бережливости.

— Второй — у восточного стекла, смотрит во двор.

— Верен.

— Третья — за колонной, с чаем, к которому она весь вечер не притронулась...

— Верен. — Айра всё-таки повернула голову. — Ты сейчас вслух пересчитываешь пятерых в зале, где половина слушает от скуки. Номера ничем не лучше имён. Номерам просто дольше удивляются.

Верен помолчал, обдумывая это со всей возможной серьёзностью.

— Тогда я буду жаловаться, — решил он.

— Чего?

— Жаловаться. На меня никто не смотрит, когда я жалуюсь. Проверено с первого курса.

И, не дав ей возразить, повернулся к зале и заговорил тем скорбным ровным голосом, каким архив говорит с должниками:

— Декан Виерна не сдала осеннюю ведомость. Мастер Гарвен не сдал осеннюю и весеннюю тоже, а я ему напоминал трижды. Лирна с четвёртого курса держит два тома с позапрошлой зимы и делает вид, что их не существует. Кеонис Вар вернул всё в срок, единственный из всех, — я бы даже поставил ему это в заслугу, если бы он не сдавал на два дня раньше положенного. Это тоже сбивает счёт.

Двое ближайших гостей отошли к вину примерно на слове «ведомость».

Лирну Айра нашла глазами сама: тонкая, тихая, с лицом, которое соскальзывало со взгляда, как намыленное. У всех в зале лица как лица, у этой — работа. Отдыхать она его не отпускала даже над чаем.

С Лирной у Айры был уговор, ещё с осени: никто никому ничего. Удобная формула, если не проверять её на вес.

— И лаборант Унн, — закончил Верен.

— А этот что?

— Ничего. — Верен поправил очки. — За ним нет ни одной книги. Ни одной за четыре года: ни выдачи, ни продления, ни пени. У меня на каждого в этих стенах заведено больше, чем следовало бы. А тут пусто.

Айра нашла и его. Плотный, немолодой, с невыразительным добрым лицом — таким невыразительным, что глаз съезжал с него сам, без всякого морока. Вот этому она не поверила ни единой морщинке. Скучное лицо — её собственная школа: своё она носила не первый год и знала эту работу изнутри. Бесплатно такие лица не бывают.