— Пусто — это тоже строка.

— Пустых строк я не люблю, — признался Верен. — В них потом всегда что-нибудь дописывают.

— Ты страшный человек, Верен.

— Спасибо, — отозвался он, порозовев. — Мне этого ещё никто не говорил.

— Я пойду посмотрю на них вблизи. Ты стой тут.

— Я и не собирался никуда идти. — Верен подобрал свой стакан. — Я постою. Посчитаю что-нибудь.

Второй обнаружился у восточного окна: мастер со старших кафедр, о котором она знала только, что он принимает экзамены молча — говорят, за весь зачёт произносит одно слово, и слово это «нет». Стоял он тоже молча и смотрел на двор с видом человека, у которого там что-то украли. Давно. Лет тридцать назад. Но он всё ещё зол. При Айре к нему подступил тот самый свитский — с тем же нетронутым вином и с любезным замечанием, что зимы в этих краях, должно быть, суровы.

— Нет, — ответил мастер.

Свитский подождал продолжения, не дождался и отступил к чайному столу. Айра проводила его с сочувствием: человек рассчитывал на беседу, а получил весь годовой запас мастера разом.

Впрочем, к концу первого часа он оправился настолько, что рискнул во второй раз — и рискнул с тем же собеседником, из чего Айра заключила, что человек он либо очень упорный, либо очень несчастливый.

К тому времени огоньки облепили восточные стёкла так плотно, что снаружи это, наверное, выглядело, будто зала горит с обратной стороны.

— Там что-то горит? — спросил свитский, указывая на окна.

— Нет, — сказал мастер.

Свитский посмотрел на окна. Потом на мастера. Потом снова на окна — проверить, не переменилось ли там что-нибудь, пока он отворачивался. Не переменилось: стёкла горели.

— Они живые?

— Нет.

— Опасные?

— Нет.

— Их кто-то сюда сажает?

— Нет.

— А убрать их можно?

— Нет.

Свитский набрал воздуху для шестого вопроса — и не задал его. По лицу было видно, что вопрос был «вы меня вообще слышите» и что ответ он уже знает.

— Пять вопросов, пять ответов. — Голоса Айра не понизила. — И ноль сведений. А пожаловаться не на что: ему ведь отвечали. Каждый раз.

— Мастер Гарвен экономен, — с уважением произнёс Верен. — Он в прошлом году принял у меня зачёт одним словом. Я до сих пор не знаю, сдал я или нет.

Пятеро. Все в одном зале, все при чае. Кто-то из вас ходит по ночам с чужими шагами. Пейте, пейте. Я запомню, кто как держит стакан.

Представление началось в восьмом часу. Виерна собирала своих коротко, без парада: подводила, называла, отпускала. Дошло и до Айры.

— Адептка Сол, первый курс, — произнесла Виерна одним тоном, каким читала перекличку.

Гости стояли полукругом: леди Адалис Кер — медь волос в свечном свете, — при ней двое своих, и Никандр, и ректор.

Рука Адалис лежала у ректора на плече — легко и привычно, как ложатся на перила своей лестницы. Кто в зале ещё не слышал про грамоту, тому всё объяснили без слов: вот дом Кер, вот дом Дейн, вот рука.

— Знакомы, — Никандр наклонил голову, и голос у него на этом слове стал теплее, чем требовал случай. — Вне процедур.

Ректор повернулся к ней последним.

На такт позже, чем поворачиваются к названному имени. Айра этот такт услышала, как слышала фальшь в монете — не ухом, кожей: он придержал поворот, как придерживают дверь, чтобы не хлопнула. Для зала вышло безукоризненно. Для неё — громче крика.

— Адептка, — произнёс ректор. — Первый курс, Тень.

— Это уже сказали, — заметила леди Адалис.

Ректор перевёл взгляд на чайный стол — так переводят взгляд на бумагу, которой на столе нет.

— Значит, сказано верно.

— Я запомню, — отозвалась Айра в поклон. — На случай, если спросят второй раз.

И всё. Поклон уставной глубины, пауза уставной длины. Она отступила на своё место в полукруге, чувствуя спиной, что смотреть перестали все, кроме одной.

Адалис глядела не на неё — на кузена. Потом перевела взгляд на Айру, спокойный, светло-серый, без единого вопроса. Поднесла к губам стакан и сказала — негромко, в тепло вина, никому:

— Интересно.

Айра поклонилась на прощание, как положено.

Плохо не то, что он повернулся поздно. Плохо, что здесь это заметили двое. И вторая — не я.

Полукруг рассыпался, и зала разом вспомнила, что тут кормят.

Двинулись все сразу — так двигаются люди, которые полчаса стояли смирно и теперь имеют право. У столов сделалось тесно, локоть к локтю, и в этой тесноте Айра пошла работать.

Работа была своя, честная: обойти пятерых поодиночке и посмотреть на каждого вблизи. На приёме это дёшево — иди себе вдоль столов с чаем, и никто не спросит, чего ты ходишь. Дошла до сладкого стола, встала в общий бок и занялась поручением Тай. Вблизи легенда оказалась мельче слухов: тёмные кругляши с ноготь, в мелких трещинках, и пахли они строго, как из лекарской. Прикрытие лучше не бывает — руки при деле, лицо скучное, глаза свободны.

Столько шума из-за коричных пуговиц.

Две штуки ушли в рукав между двумя поклонами — Тай велела, а приказы Тай обсуждению не подлежали. Вышло ловко и до неприличия приятно, и это она решила не заметить. Не кража — исполнение долга. Приличные люди не крадут, они держат слово.

Вот тут у неё замёрзли пальцы.

Не от окна: окна были за спиной и дышали тем самым, чем дышат все зимние стёкла на свете. Не от стакана — стакан она отставила давно. Пальцы стыли сами, изнутри, знакомо и нехорошо. Эту примету она знала с осени: так у неё делалось рядом с чужой силой, и работала примета вернее любой лекции.

Весь вечер в зале со Знаками на полсотни человек примета помалкивала. А теперь заговорила.

И не стояла на месте.

Холод шёл. Слева, вдоль стола, в тесноте — на два шага ближе, на шаг вбок, — и Айра поймала себя на том, что читает его, как читала бы след на снегу: где гуще, где реже, куда ведёт.

И что же ты такое?

Чтобы узнать, надо было посмотреть по-другому. Айра знала как. Айра очень хорошо знала как.

Она оглядела залу — быстро, по-рыночному, одним движением глаз, не поворачивая головы. Шестеро людей Совета. Писарь. Куратор с приятным лицом и двумя папками. Пятеро, которые вяжут морок высшего разряда, и один из них в четырёх шагах, с чайником. Ректор у окна, архонтид, при котором у неё ломит за глазами через всю комнату.

Полная зала именно тех людей, при которых её кровь и узнаю́т.

Очень глупая затея.

Айра опустила ресницы — на один вдох, как опускают их от свечного чада.

И мир ушёл.

Зала встала за стеклом. Гул умер весь, до последнего голоса, и в наступившей стуже осталась только её собственная кровь. Шестьдесят тёмных очертаний стояли тесно, как поленья в поленнице, и от каждого шли вверх ниточки тепла. Свечи сделались ниточками потолще. На восточном подоконнике тёплым лежала Дисциплина, и ей одной во всей зале было хорошо.

А слева и ниже, в тесноте между очертаниями, была точка.

Ниточки тепла, что шли от людей вверх, у этой точки загибались книзу и втягивались в неё. Свет уходил туда же. Тихо, деловито, без остановки, как втягивают лапшу.

Оно ело.

Один вдох.

Мир вернулся — свечи, гул, вино, чей-то смех у чайного стола, — и всё стояло, как минуту назад. Только в затылке набухало, во рту сделалось железно и по краю зрения тонко зазвенело.

Оно пожирает нить. Не морок и не узор — саму нить, из которой всё это вяжут. Здесь, между людьми, у кого-то в кармане.

А из Дайна её выели всю.

Дальше она не знала.

Айра положила печенье и пошла на холод.

Пошла плохо. Она умела ходить сквозь толпу так, что за ней не оставалось даже воздуха, а тут полезла напрямую, боком, разводя чужие плечи: между двумя старшими, мимо спины в столичном сукне, под чей-то поднятый локоть. Кому-то придержала стакан. Кому-то наступила. Извинилась дважды — вслух, приличным голосом, приличной адепткой, — и оба раза на неё обернулись и запомнили.

Стой. Тебя видят. Ты серая. Ты никто. Стой.