— Пришла, — установила Марга, не оборачиваясь. — Стой там. Под руку не лезь.

У дальней печи возился истопник с обвязанным ухом — тот самый, с вечерней кухни, с ложкой и приговорами. Сейчас при нём была кочерга, и печь он слушал, как лекарь слушает грудь: наклонив голову, с недоверием.

— Тобб! — Марга даже головы не повернула. — Заслонку добери, вторую! Тесто мне выстудишь!

— Добрана вторая, — отозвался истопник с достоинством. — Она у меня добрана всегда. Это дверца играет. С зимы играет, я говорил.

— Он говорил, — сообщила Марга тесту.

— И ещё раз скажу. — Тобб добрал заслонку, которая была добрана всегда, и не удержался: — А что ухо мне тогда, — он тронул повязку, — так заслонка не виновата. Заслонка — вещь честная: её не закрепи, она и пойдёт. Виноват, кто не закрепил. Я всегда говорил и говорить буду.

— Кто ж не закрепил-то? — из вежливости спросила круглая помощница, по лицу которой было видно, что ответ она слышала раз двести.

— А поди их разбери, — отрезал Тобб и ушёл в печь по локоть.

Спор этот, судя по всему, жил на кухне годами, и интересен он был во всей академии одному Тоббу: никто ему того уха не поминал, никто с него за заслонку не спрашивал — а он всё оборонял её, честную, от обвинений, которых никто не выдвигал.

Тобб, значит. Год человек топил печи, у которых Айра грелась, — а звала она его «истопник». Как весь двор. Имя, выходило, выдаётся тут как довольствие: Марге — по её ведомости, остальным — по обстоятельствам.

По дороге к леднику Марга сделала крюк — небольшой, шага на три, — и у задней двери, не глядя, опустила на пол миску. В миске была простокваша. Густая, полная мера — не объедки. Никому ничего не объясняя, Марга пошла дальше, а миска осталась у самой щели, где дверь неплотно сходилась с косяком, — и стояла она там спокойно, как стоят вещи, поставленные не в первый раз.

Вся академия сидела на новом довольствии, стол был урезан, порядок утверждён — а у мыши, которая двигает миски, всё оставалось по-старому. У Марги имелся свой список едоков, и в этом списке не сокращали.

В леднике было холодно, тесно и тихо — кухонный гул доходил сюда уже отработанным, без слов. Марга затворила дверь, взялась перебирать связку лука — руки у неё без дела не жили — и заговорила:

— Книжки отлетали, двор угомонился. Самое время договорить. За столом тогда сидела. Слышала, чем кончили.

— Слышала.

— «Обозналась». — Марга оторвала луковую шелуху, тонкую, злую. — Стол так порешил, и столу так удобнее. Столу всегда удобнее, чтобы обознались. — Она подняла глаза. — Не обозналась я. Живые меняются, на то они живые. Покойники не меняются. Этот был он.

Айра молчала — молчать она умела так, что людям хотелось продолжать.

— Спрашивать, откуда знаю, не будешь, — заключила Марга с одобрением. — Правильно. Я и не скажу. — Лук лёг в корзину, боками кверху. — Одно скажи мне. Ты по двору ходишь, ты слышишь. Ушёл он?

— Двор говорит — ушёл. Ночью, сам. Вещи собрал, с гвоздём простился.

— Сам, — повторила Марга.

Слово она подержала на весу, как держат на ладони монету, про которую ещё не решили — настоящая ли. Потом кивнула — не Айре, себе.

— Ну и пусть идёт. — По голосу было не понять, отпускает она или провожает. — Всё. Иди и ты. У меня тесто.

— Вы его знали.

Вышло не вопросом — Айра и не собиралась спрашивать. Марга уже отворяла дверь. На слове она остановилась, спиной.

— Знала, — сказала спина. — Давно. Иди, говорю. Тесто не ждёт.

И тесто их вынесло обратно в жар и гул — обеих, потому что спорить с тестом на этой кухне не стал бы никто.

Только гул был не тот.

Печи гудели как гудели, а люди — нет: у стола работали молча и быстро, как работают при начальстве, круглая помощница держала поднос, не помня, куда несла, а у входа, посреди прохода, стоял ректор.

Он стоял так, как стоял всюду, — будто именно это место и планировал, — одетый ещё по-дорожному, с бумагой в руке, и читал приколотый у двери лист кухонного распорядка. Дочитал и повернулся.

— Хозяйка.

— Сам, — отозвалась Марга, вытирая руки полотенцем. — Явился.

На кухне отродясь не бывало церемоний, а тут случилась: короткая, в три слова, и по всем статьям исчерпывающая.

— У меня вопрос по довольствию двора. Новый порядок…

— Вижу я, какой у тебя вопрос. — Марга оглядела его сверху донизу, как оглядывала первокурсников в начале осени. — Вопрос у тебя с дороги и со вчерашнего вечера не кормленный. Щёки где? В столице оставил?

Пауза перед словом у него была всегда. Эта вышла длиннее прочих.

— Мой стол в новом порядке довольствия не предусмотрен. Вероятно, недосмотр. Он будет устранён.

— В ихнем не предусмотрен. — Марга уже двигалась, и вместе с ней двигалась кухня: миска, полотенце, ложка легли на угол стола сами собой — так ходят вещи, годами летающие по одним и тем же дугам. — А у меня порядок свой, и он ихнего старше: кто с дороги — тот кормлен. Садись вот сюда. Тут от печи тепло.

— У меня…

— Потом. Сначала ешь. Потом начальствуй.

Он посмотрел на миску, на Маргу. Кухня не дышала. Тобб застыл у печи с кочергой на весу, и на лице его крупными буквами было написано, что такого при этих печах не случалось за всю его службу.

Ректор сел.

Он сел так, как подписывают: решённое не пересматривают. Ел по-походному, быстро и аккуратно, без единого лишнего движения, и кухня понемногу задышала и застучала снова, потому что Марга обвела всех одним взглядом, и взгляд значил: работаем, чего встали.

— Добавки не спрашиваю, — уведомила она, проходя мимо с противнем. — Вижу, что надо. Несу.

— Достаточно.

— Ну конечно. — Добавка встала перед ним, невзирая. — Ешь давай. Ходят тут, командуют, распоряжения вешают, — это ушло никому, в пространство, поверх котлов, — а человека покормить некому. Вся их опись гроша не стоит, коли по ней человек голодный ходит.

Айра стояла у ледника, где поставили, и смотрела.

Дом Кер забирал у него академию по всем правилам: печати, подписи, попечение. Марга без единой бумаги вернула ему миску похлёбки — за полминуты. Счёт открылся: одна миска в его пользу, первый, если по-честному, его выигрыш за эту весну.

Он поднялся, вернул полотенце — сложенным, углом к углу.

— Благодарю, хозяйка.

— Миска казённая, — отозвалась Марга уже от котла. — Считаная. Хоть ты и ректор, а посуда у меня одна на всех.

— Уже возвращена.

Миска стояла пустой. Марга оглянулась, проверила — и кивнула с тем удовлетворением, с каким принимала работу у лучших своих помощниц.

У двери ректор задержался.

— Адептка Сол.

— Господин ректор.

Вся встреча — первая с самой столицы, если кто считал, а она не считала, — уместилась в четыре казённых слова, и со стороны в ней не было ничего, кроме вежливости.

— Проводите. У меня вопрос по вашему вчерашнему испытанию.

Галерея от кухни шла пустая — час был рабочий, всех разобрали дела. Свет лежал на плитах длинными косыми полосами, тёплыми на вид и холодными на деле, и шаги — его мерные, её беззвучные — расходились под сводом каждый по-своему.

Перо за подкладкой топило.

Оно не остыло за ночь и остывать не собиралось — но весь день у этого тепла было законное объяснение: приехал. Вот он, объяснение, идёт в шаге, рукав к рукаву. Печи положено гореть, когда хозяин вернулся.

Вот только инструкция у тебя была другая. Ну да ладно. Может, у пера от столицы тоже характер испортился.

— Ваше вчерашнее испытание. Лектор Эйн подал ведомость. Против вашей фамилии значится пометка.

— Плохая?

— Загадочная. «Глубокое знание тайных созывов». — Паузу он выдержал ту самую, полновесную. — Я читал труды по истории Совета. Тайных созывов в них нет.

— Потому и тайные.

— Источник знания могу узнать?

— Закрытый источник.

— А. — Он кивнул, как кивал расписаниям. — Это многое объясняет.

Лектор Эйн, вы продали меня с потрохами — и заметьте, я не в обиде: «глубокое знание того, чего не было» — такое не всякий преподаватель решится вывести пером. Повесить бы в рамку.