За дверью стояла Ним.

— Я всё слышала, — сообщила Ним.

Сколько она тут стояла, было не понять. По Ним вообще никогда нельзя было понять ничего, кроме того, что она уже всё проверила. Внутри у Айры быстро, по-воровски, прокрутилось всё сказанное за утро — вслух не прозвучало ничего такого, за что берут, но само слово «слышала» из чужих уст она не любила с детства.

Пауза вышла длинной.

— Что? — Ним пожала плечами. — Я тоже люблю рушить свадьбы.

Сказано это было так, как другие говорят «люблю варенье»: весомо и не без опыта. Уточнять, откуда у неё этот опыт и чем кончились предыдущие свадьбы, Айра не рискнула.

— Завтра у стола. Проверяй всё. Дважды.

— Я собиралась. — Ним развернулась, сделала два шага и добавила через плечо, честно: — Мне просто раньше не разрешали.

Двор доживал последний день перед свадьбой так, будто свадеб у него было десять.

Скамьи несли с трёх сторон разом, и в воротах галереи они встречались и не расходились. Ленты вешали по разметке, разметку двигали по указке, а указок на этом дворе было явно больше одной. Столичный гость с треногой, вчера рисовавший гусей, сегодня сидел без дела: гусей от греха заперли, и по двору ходил слух, что птица потребовала покоя перед выступлением.

У крыльца столовой трое серых таскали козлы — щуплый командовал, парень с мясницкими плечами носил, Веста Ланн шла следом с лентами и сияла так, что ленты можно было не подсвечивать. Работали они слаженно, как люди, которым уже случалось делать общее дело и не попасться. Айра проводила их взглядом чуть дольше нужного.

Растут.

Через двор, у самой галереи, прошёл ректор — с двумя людьми Совета, гербовыми, из ранних. Он шёл неспешно, слушал вполоборота, отвечал в свой черёд, и читалась в нём одна только служба. Своё «да» он нёс так же, как нёс всё остальное, — прямо, без жалоб, до конца. Смотреть на это было почему-то тяжелее, чем на любую из завтрашних бед. Долго смотреть Айра себе не разрешила: её ждала работа.

На кухню она зашла за платками — и попала на войну.

Посреди кухни стоял распорядитель дома Кер с листом в руках. По другую сторону разделочного стола стояла Марга. Между ними, на столе, остывал пробный каравай, и по тому, как распорядитель на него не смотрел, было ясно: каравай он уже видел и понял, что проиграл.

— Порядок подачи, утверждённый домом, — начал распорядитель по третьему кругу.

— Подача моя. — Марга вытерла руки полотенцем, неторопливо, палец за пальцем. — Дом пусть утверждает, что ему съесть. Это я разрешаю.

— Госпожа повариха…

— Марга.

— …порядок предусматривает…

— Порядок у меня с рассвета предусмотрен, расставлен и накрыт полотном. — Она кивнула на дальние столы, где под холстинами стояло завтрашнее — рядами, как войско до смотра. — Тронешь — узнаешь, что в этой академии предусмотрено за такое.

Распорядитель посмотрел на холстины. Под одной из них что-то осело — сдобно, тяжело, само по себе, — и он вздрогнул. Про здешнее тесто по академии ходили слухи, и проверять их на себе человек дома Кер не стал: свернул лист вдвое, потом ещё вдвое — с каждым сгибом становясь на чин младше — и удалился.

— Платки на леднике, — Марга даже не обернулась. — Возьмёшь стопку — не верхнюю, верхняя для смотра.

Вот у кого следовало учиться держать оборону. Дом Кер за эту весну взял двор, галерею, ворота и расписание чужих гусей — кухню он обходил, как обходят чужую заставу: вежливо и по дальней стене.

Айра взяла стопку — не верхнюю — и пошла со двора. Времени оставалось на одно: до вечера у пятёрки стоял практикум, и никакая свадьба его не отменила.

Об этом позаботилась Виерна.

Зал был из тех, что назавтра значились под гостей: у стены уже громоздились чужие ларцы под печатями, пол вдоль окон был размечен мелом под чью-то расстановку, и мерная трость управляющего успела побывать тут раньше — по меловым цифрам это читалось, как подпись. Посреди всего этого, спиной к чужим ларцам, стояла Виерна, а перед ней, в ряд, — пять учебных столов, и на каждом горела лампа.

Занятия по случаю свадьбы в академии сняли ещё вчера — все, кроме этого. Их пятёрку Виерна вела с осени, отдельно от прочих: учила видеть чужую работу и не оставлять своей. Распускать это дело — единственное во всей академии — она не собиралась ни ради какого дома.

Собрались все пятеро. Столы разбирали по характерам. Юст занял ближний к двери — по какому-то своему уставному соображению. Ним обошла все пять, сличила лампы и села за ту, которой не доверяла меньше прочих. Тевр выбрал ту, что поновее, — с хозяйским прицелом на будущее. Кейра без слов заняла дальний стол у стены. Айре остался средний — самый затоптанный, зато с видом на дверь, а это по её меркам искупало всё.

— Расписание, — произнесла Виерна вместо приветствия, — действует до конца дня. Дальше зал сдаётся под то, подо что сдаётся. До того он мой. Годовое своё вы сдали, отметок сегодня не будет. Будет наука. Приступим.

Лампы были старые, из списанных: свет они давали вполсилы, с зевотой. Самого плетения на них видно не было — вложенная работа гаснет в вещь и живёт у неё внутри, как закваска в тесте: жесть как жесть, а светит. Плетение в такой вещи занашивается, как подошва, и рано или поздно его положено снять. Снять, не разбив: вещь казённая, стекло и жесть ещё послужат.

— Вложенное глазами не ищут, — Виерна прошла вдоль столов. — Его не видно: угасло в вещь. Читают ладонью. Рука на жесть — и ждать. Где работа, там под кожей засаднит. У кого пальцы тоньше — у того раньше. Повели по саднящему — нашли стежок. Прижали — проступит, как шов под мокрым полотном. Подняли — нить выйдет наружу, тут на неё уже можно смотреть.

Пятеро положили ладони на жесть. Под ладонью Айры чужая работа отозвалась привычным холодком — как отзывалась всегда, сколько она себя помнила. У соседей, судя по лицам, саднило.

— Дальше — роспуск. — Виерна развернулась в конце ряда. — Делается он руками и в том же порядке, в каком вязали. Не в обратном. В том же. Кто вязал — тот вёл нить своей дорогой, и другой дороги у этого плетения нет. Найдите, где вязавший начал, возьмите первый стежок — дальше нить пойдёт сама. Дёрнете поперёк — и поймёте, почему это упражнение делают над жестью, а не над хрусталём.

Проще говоря — распороть чужую работу, не порезав ткани. На слух это была воровская наука чистой воды, и Айра на всякий случай приняла скучающий вид.

Первым, разумеется, начал Юст.

Он извлёк из-за пазухи тонкую книжицу — наставление по светильным плетениям, судя по обмятым углам, читанное на ночь, — раскрыл на заложенном месте и стал искать по написанному: начало полагалось в сердцевине, у огонька. Туда, к самому горячему, он и жал. Нить из-под его пальцев не шла. Он проверил по книжице ещё раз. Нить не шла по-прежнему, но теперь — как бы с укором.

— Наставление, адепт?

— Наставление, госпожа декан. Утверждённое.

— Вот и видно. Лампу вашу вязал живой человек, а живой человек в утверждённое заглядывает после работы. Уберите книжицу. Руку на жесть — и слушайте пальцами.

Юст убрал книжицу так, будто у него отняли перила над пропастью, — и положил ладонь на жесть.

Ним со своей лампой не торопилась. Сначала обошла её кругом, потом прощупала обод — медленно, подушечкой пальца, стежок за стежком — и пересчитала. Губы у неё шевелились.

— Тридцать один, — объявила она недоверчиво, будто ждала недостачи. — Проверю после роспуска. Должно сойтись.

— Впервые вижу, чтобы это делали до, — уронила Виерна. — Продолжайте.

Тевр над своей лампой страдал. Лампа горела, грела, честно светила вполсилы — рабочая вещь, при деле.

— Может, её не распускать? — Он поднял голову с надеждой. — Я бы пристроил. Есть люди, которым свет нужнее, чем нам — упражнение. По дружбе, никакого интереса.

— После роспуска, — Виерна даже не замедлила шага, — пристроите жесть.

— Жесть — это уже не то, — вздохнул Тевр, но за нить взялся.