Штаб собрался после отбоя, в нише за дальними стеллажами, при лампе под зелёным колпаком.

Лист с пятью именами лежал посреди стола — её лист, из кармана, сложенный и разглаженный. Верен сидел над ним с пером, Тай грела спинку скамьи, а Серак принёс из мастерской три жестянки и, пока рассаживались, молча подтягивал ослабший винтик на крышке одной из них: сидеть с пустыми руками он не умел даже на военном совете.

— Зачем три? — Тай развернула на скамье узелок: варёные яйца, серый хлеб, соль в тряпице. Опаздывать к ужину она умела, но приходить без него — нет.

— Затем, что я не знаю, какая подойдёт.

— А если ни одна?

— Тогда буду знать, что нужна четвёртая. — Серак взял яйцо, не отрываясь от винтика.

Верен посмотрел на еду скорбно.

— В архиве не едят. Это, между прочим, единственное правило, которое здесь чтут все.

— Угу, — согласилась Тай и протянула ему второе яйцо.

Верен принял. Подумал. Отложил перед собой лист чистой бумаги, аккуратно постелил его и уложил яйцо на середину — так кладут документ, за который отвечаешь головой.

— Вот теперь это не еда в архиве, — объяснил он с достоинством. — Это еда на бумаге.

Живём, — оценила Айра. — Есть яйцо, лазейка в уставе и пять подозреваемых. Из трёх составляющих успеха имеется одна — зато с солью.

Верен посолил яйцо, откусил, вытер пальцы о край бумаги — и посмотрел на список. Лицо у него сделалось другое.

— Прежде чем начнём, — сказал он, не поднимая глаз, — я задам вопрос, который не задал вчера, потому что вчера было не до него. Позавчера ночью вы подняли академию. Все посты, ворота, Клинок, мастера. Вы знали, что той ночью убьют второго.

Он поднял глаза.

— Откуда?

Тишина вышла именно такая, какой Айра и боялась.

— Не могу сказать.

— Мне? — уточнил Верен. Уточнил тихо, без обиды, и от этого стало хуже.

— Никому. — Она заставила себя держать голос сухим и по делу. — Верен, если бы у меня был выбор, я бы сказала первому тебе. Выбора нет. Источник не мой. Он чужой, он живой, и, если я его назову, за ним придут раньше, чем за мной.

Серак перестал возиться с винтиком.

— Он верный? — спросил он.

— Пока — да. Он ни разу не соврал.

— Мне хватает, — сказал Серак и вернулся к винтику.

— Мне тоже, — сказала Тай. Она даже не подумала. — Будет можно — узнаем первыми. Правило такое.

Верен посмотрел на них по очереди, поправил очки и сделал у себя в бумагах какую-то пометку.

— Мне не хватает, — произнёс он спокойно. — Но я подожду. Я умею ждать дольше всех в этих стенах — я работаю в архиве.

Своим можно не говорить. Своим нельзя врать. Этот урок ей читали осенью, у прачечной, с кружкой остывшего чая вместо указки, — и она выучила его с одного раза.

Она сложила это молчание в счёт, к остальному, и начала работать.

— По ведомостям допусков морок высшего разряда в этих стенах вяжут пятеро, — начал Верен, проговаривая, как всегда, то, что все знали. Сегодня его за это никто не перебил. — Декан Виерна. Мастер Гарвен. Лирна. Ассистент Кеонис. И лаборант Унн. После второго... — он запнулся и взял разгон заново: — Теперь можно сужать. Кто-то из пятерых в ту ночь был там, где был. Начнём вычёркивать.

— Кеониса вычёркивай сразу, — подал голос Серак.

— Основание?

— Ассистент. При деканской мастерской неотлучно, все вечера в описях. Проверен Виерной ещё осенью, она за него ручалась. — Серак пожал плечами. — Если не верить Виерне, можно расходиться.

Верен провёл черту — аккуратную, по линейке, какой вычёркивают из ведомостей. Кеонис Вар перестал быть подозреваемым первым из пятерых.

— Остаются четверо. — Верен повёл пером по списку. — Декан Виерна. Про неё я даже писать не буду, у меня рука не поднимется. Мастер Гарвен — старший по иллюзорной, в ночь, когда убили Кельва, принимал зачёты у четвёртого курса до полуночи, это подтвердят человек двадцать. Но после полуночи не подтвердит никто. Лирна, четвёртый курс Тени...

— Лирну отложи. Не вычёркивай, но и не первой.

— Основание?

— Она сунула мне выписку по девятнадцати отчисленным. Сама, в руку, на лестнице. — Айра пожала плечами. — Убийцы не носят жертвам улики. А если носят — это такая длинная игра, что мне до неё расти и расти.

Верен ничего не спросил и поставил у имени маленький знак — не крест, не галочку, а нечто среднее, из его личной бухгалтерии.

— И ещё. Гостей можете не считать. — Айра положила ладонь на стол, будто прикрыла ею край доски. — Я сегодня полдня просидела у Кер. Свиты одиннадцать человек, и все одиннадцать сидят в крыле по матушкиному порядку: без дела не выходить, с адептами не разговаривать. От скуки они пасут друг друга так, как никакая стража не станет. Если кто-то из них шастает ночами — это увидят десять пар глаз, а к утру будет знать всё крыло, вплоть до матушкиной горничной.

— Это не доказательство, — заметил Верен.

— Это не доказательство. Это счёт. — Она убрала ладонь. — Доска у нас короткая, и я не хочу класть на неё тех, кого и так держат взаперти.

— Остаётся лаборант Унн. — Верен постучал тупым концом пера по последней строке. — Про которого я знаю только то, что он есть. Это, между прочим, само по себе достижение: про всех в этих стенах я знаю больше, чем нужно.

— Вот такие мне нравятся меньше всего. Люди, про которых нечего знать, стоят дорого. Я в городе таких видела двоих. Оба работали по найму.

Где-то за стеллажами хлопнула дверь, и по галерее пошёл грохот — деревянный, тяжёлый, вперемешку с криком.

Мимо ниши, набирая ход, пронеслась кровать.

Шла она на четырёх ногах, разлапистая, чёрного дерева, с высокой резной спинкой и остатками полога, которые волочились за ней по полу и мели пыль. На спинке верхом, вцепившись обеими руками, ехал кто-то с Клинка и орал одно короткое слово, которых Верену слышать точно не следовало. Двое его сокурсников бежали по бокам с верёвкой и пытались захлестнуть петлю на переднюю ножку кровати, но петля соскакивала. Следом, отставая на полгалереи, поспевали двое архивных: первый с фонарём, второй — с описью, и как раз второй кричал громче всех:

— По ножкам не бить! Не бить по ножкам, это имущество!

Кровать взбрыкнула задом — точь-в-точь как это делает лошадь, — Клинок съехал по спинке до половины и удержался на одних коленях. Полог намотался кому-то на щиколотку, кто-то упал, верёвка наконец легла на ногу — и удачливого ловца просто потащило вслед за взбесившейся кроватью.

— Держи-и-и!

Вся эта история прогрохотала мимо стола, обдав их пылью и ветром, свернула в тёмный конец галереи и утекла к лестницам — где ещё долго что-то падало, отзывалось эхом, а один раз донеслось нечто до отвращения похожее на довольное ржание.

Айра проводила её взглядом до последнего звука.

В нише стояла тишина. Тишина настолько плотная, что её можно было бы намазать на хлеб и съесть.

Всего лишь ещё один день в академии Архонтия.

— Восьмое хранилище снова не заперли, — сказал Верен в пространство, без интереса, и промокнул перо. — Так о чём мы?

— О лаборанте Унне.

— Тогда с него и начнём. — Верен перевернул лист чистой стороной вверх и обмакнул перо. — Порядок такой: ведомости допусков за месяц, потом дежурства по иллюзорной, потом...

Ох, вот бы эта кровать и меня зашибла, и не пришлось бы им говорить...

— Верен.

Она расстегнула ворот и оттянула его вниз, открыв левую ключицу.

— Боюсь, я знаю следующую жертву.

Стало очень тихо. Лампа потрескивала. Тай перестала греть скамью.

— Эта дрянь сейчас во мне, — тихо сказала Айра.

— В смысле — в вас? — переспросил Верен голосом человека, который надеется, что ослышался.

— В прямом. Здесь, под кожей.

Под левой ключицей, в ладони от ямки, лежало пятно — с ноготь, сизо-серое, будто под кожу вдули щепоть остывшего пепла. Краёв у него не было: оно не кончалось, а истаивало. Айра надавила пальцем рядом — кожа побелела и налилась обратно, как положено живой коже. Надавила на само пятно — там не изменилось ничего.