— Нащупать нельзя, — сказала она. — Ни бугорка, ни шва, я всю ночь искала пальцами. А смотреть — вот, пожалуйста. Утром этого не было. Проступило к вечеру. — Она говорила спокойно, как докладывают о чужой беде. — Нашла вчера. Этой ночью попробовала снять сама. Не советую.

— Пятно — это пятно, — тихо сказал Верен. — Синяк, ожог, дурная кровь. Откуда вы знаете, что под ним лежит вещь? Чем вы это проверили?

— Верен. — Она посмотрела ему в глаза. — Считай, это второй вопрос за вечер, на который я не отвечу.

Верен положил перо поперёк листа — как кладут инструмент, когда решают не спорить. Пометку он на этот раз делать не стал: просто загнул угол листа, как загибают там, куда собираются вернуться.

— Когда?! — Тай встала. От неё дохнуло жаром, как от открытой печи.

— Думаю, на приёме. Меня там притёрли в толпе — я ещё вывернула карманы и порадовалась, что ничего не пропало. — Она усмехнулась одним углом рта. — Ничего и не пропало. Наоборот. Прибавилось.

Верен смотрел на неё, и по его лицу шла работа — та самая, вслух, только на этот раз беззвучно. Потом он побледнел.

— Карточка. — Он выговаривал медленно, по букве: — «При касании тянет из живого жизненную нить. Непрерывно. Без меры и насыщения». При касании, адептка. А у вас оно касается четвёртые сутки, не отрываясь. Вы... — он сглотнул. — Аппетит. Вы ели.

— За двоих, — тихо сказала Тай. Она не садилась. — Я носила тебе добавку. Я радовалась.

— И правильно делала. — Айра выдержала её взгляд. — Я делилась. Не по своей воле, но исправно.

— Снимать, — сказал Серак. Он уже расчистил середину стола и ставил жестянку — глухую, из-под воска, с песком на дне. Рядом, не спрашивая, положил нож: тонкий, шорный, с полукруглым жалом. — Сейчас. Пока оно не переехало глубже.

— Резать не понадобится. — Айра посмотрела на нож и отодвинула его от себя на ладонь. — И одна я его не вытащу. Ночью пробовала — не идёт. Поэтому я и пришла к вам, а не полезла в умывальню с зеркалом.

Вышло, надо признать, коряво: слишком похоже на просьбу. Просить она не умела сроду — на улице просят те, у кого больше ничего не осталось, — а тут пришлось.

— Что делать? — спросил Серак.

— Стоять близко. Если поплыву — ловить. Если пойдёт кровь — не пугаться, у меня это бывает. — Она подумала и добавила честно: — И не мешать мне, даже если станет некрасиво.

— Некрасиво мы переживём, — сказала Тай и передвинулась ей за плечо, вплотную, как встают в очереди за своим.

Айра села прямо, оттянула ворот и накрыла пятно ладонью. Взять там было нечего — ни пальцам, ни ногтю. Она взялась тем, чем берут своё.

Оно не пошло — как не пошло и этой ночью, когда она пробовала одна, тихо, над спящей Тай. Она знала, что не пойдёт. И всё-таки понадеялась.

Оно держалось не хватом — что ему хват. За эти дни оно вплело в себя её собственные нити, живые, — и держалось теперь ими, как якорем: тянуть его значило тянуть из самой себя. Вместе с усилием из неё пошло что-то широкое и серое, в глазах стемнело по краям, пол мягко поплыл, звон встал за ухом сразу, без разгона.

Она отпустила, отдышалась и взялась снова.

Второй раз было хуже. Оно не просто держалось — оно упёрлось, как пиявка на середине кормёжки: тяни, рви, отдирай — сама не отпустит, пока не отберёшь у неё то, что она уже считает своим. И тянуло в ответ, жадно. По верхней губе стало горячо и мокро. Айра утёрлась запястьем, не глядя, и продолжила тянуть.

Со стороны и глядеть-то было не на что: сидит человек, держит себя ладонью за ворот, пыхтит, бледнеет. Штаб и не смотрел со стороны — штаб стоял вокруг, близко, как стоят у полыньи, когда туда уже провалились.

— Стой. — Серак сказал это ровно, как отводят чужую руку от горна. — Ты тянешь не её. Ты тянешь себя.

— Знаю. — Голос вышел чужой, но слова были её. — Оно моё. Мне и платить.

Она давно знала про себя эту дурную черту: чужое брать легко, а своё отдавать — хоть режь. Вот и теперь не отдала — держала, пока пальцы не перестали слушаться.

Холод к тому времени поднялся выше запястий: ленивый, спокойный, будто ему некуда торопиться. Не больно. Просто её потихоньку выключали, как задувают лампу в чужой комнате, уходя.

Айра отпустила. Отдышалась. Посмотрела на свои руки — белые, чужие, с синевой под ногтями.

Холодно.

Она подняла голову.

— Я мёрзну, — сказала она вслух, медленно, будто пробуя мысль на вес. — Я тяну — и мёрзну. Не потею, не задыхаюсь: мёрзну. Значит, оно берёт у меня тепло. Всё это время брало, потихоньку, и сейчас берёт — чем сильнее я тяну, тем жаднее.

— Допустим, — осторожно сказал Верен.

— А теперь смотри, что у нас есть. — Она повернула голову к плечу, за которым стояла Тай. — У нас есть демонидка.

Тай уже улыбалась — той самой улыбкой, от которой в Клинке отходили на шаг.

— Ты хочешь его накормить, — сказала она.

— Я хочу его закормить. Досыта. И сверх того. — Айра снова накрыла пятно ладонью. — Тай. Дай ему столько, сколько оно не сможет проглотить.

— Наконец-то по делу.

Тай накрыла её ладонь своей, и сквозь обе ладони под кожу пошло сухое печное тепло — щедро, без счёта, как отдают своё тем, за кого не торгуются. Потом ещё. Потом столько, что у Айры зашумело в голове и захотелось отдёрнуть руку.

Хватка ослабла. Пиявка, знавшая всё это время один-единственный тощий источник, вдруг получила его в избытке, даром, без торга — и, кажется, растерялась.

И проступила.

Посреди серого пятна набухло тёмное зёрнышко — как дробина, всплывающая в молоке. Тай отняла руку. Айра сдавила кожу с двух сторон большими пальцами — коротко, зло, как выдавливают глубокую занозу, — и пиявка наконец разжалась: вещь вышла наружу с крошечной каплей крови, оставив на пальцах ощущение мокрой косточки.

Серак подставил жестянку. Зерно легло в песок с несерьёзным, глупым звуком — тук.

Само оно было тусклое, свинцовое, размером с ноготь. Не пуговица и не грузило — вещь, сделанная нарочно и давно. И тёплая: это чувствовалось даже над жестянкой — тепло, которому неоткуда было взяться.

Айра осела на скамью. Кровь из носа шла деловито, не спеша, и капала на оттянутый ворот — а под ключицей, на месте выселенной жилицы, осталась крошечная красная точка, как от укуса. Серое вокруг неё уходило прямо на глазах: так сходил бы синяк, если прокрутить над ним неделю за десять вдохов.

И там больше ничего не тянуло. Впервые за четыре дня — как перестаёт ныть зуб: не «стало легче», а вернули мир, который был всегда, просто Айра успела его забыть.

Ну и кто из нас тут теперь главный? Получил? — подумала Айра, злобно глядя на жестянку.

Все четверо смотрели в жестянку.

— Я обязан сказать вслух то, чего никто не сказал, — произнёс Верен, не отрывая глаз от песка. — Такие вещи не теряют и не роняют. Их кладут — заранее, тому, за кем придут. Готов спорить на весь каталог: на Дайне была такая же, и её потом забрали. Теперь считайте сами.

— Уже посчитала, — спокойно отозвалась Айра. — Вчера, у тела. Я была следующая. Была. — Она кивнула на жестянку. — Теперь у него недостача.

— И второе скажу, раз уж начал. — Верен ткнул пером в воздух, как ставят точку. — Посчитаем Дайна. Раньше дня приезда ему подложить не могли — он был не здесь, он был дома, как все мы. Приехал он вместе со всеми, а нашли его на вторую ночь. Значит, он проходил с ней сутки. Ну, полтора. — Верен посмотрел на неё поверх очков. — А карточка обещает «непрерывно, без меры и насыщения». Вы носите свою четвёртые сутки, стоите на ногах, и у вас даже цвет лица есть. Значит, врёт либо карточка, либо вещь, либо мы чего-то не видим. Я не знаю, почему вы живы, адептка Сол. Не знаю — а я очень не люблю, когда я не знаю.

Тай молча пересела ближе к Айре. Скамья под ней скрипнула, как под двумя.

— Погоди с этим. — Айра подняла палец. — Ты сейчас сказал вещь получше. Если раньше приезда ему подложить не могли — значит, подложили в заезд. В воротах, во дворе, у подвод: сотня человек, все толкаются, все с узлами, каждый второй кого-то обнимает. Ровно так же, как мне на приёме. — Она усмехнулась одним углом рта. — Ему, выходит, не повезло приехать вовремя.