— Записываю, — сказал Верен и записал.

— А почему я живая — не знаю. Может, оно было сытое, может, я жёсткая. Выясните с Сераком — вы вдвоём любую загадку расколете.

— И третье. — Верен всё-таки не удержался. — Я поднял старую опись изъятия — ту, из которой карточка. Номеров в ней девять. Значит, их сделали девять, и одна теперь у нас. Оснований считать, что у него нет второй, — никаких. Больше пугать никого не буду. На сегодня я закончил.

— Её записал, а своё — нет? — хмыкнула Тай.

— Своё я помню. — Верен промокнул перо. — А чужое записываю. Память врёт всем, бумага — реже.

Айра смотрела на зерно в песке. Четыре дня эта дрянь жила у неё под кожей, ела её сон, её ужин и, может быть, её везение, — а теперь лежала перед ними, маленькая и тусклая, и весила меньше пуговицы.

— Звать будем Снежок, — объявила она.

Верен поднял голову так резко, что очки съехали.

— Что?

— Снежок. — Она пожала плечами. — Оно меня морозило, пока я его тянула. Словно снежинка за шиворотом, которая никак таять не хотела. А теплом мы её выкурили. Для сугроба мелковата, а снежок — в самый раз.

— Это орудие убийства, — сказал Верен с расстановкой, как объясняют очевидное. — Ему нельзя давать имя. Имя даёт... отношения.

— Можем назвать «Невероятный убийца магов». «Пожиратель крови». «Голодная смерть»...

— Снежок звучит отлично! — тут же запротестовал Верен.

— Ну вот и отлично, — сказала Айра и, наклонившись к песку, добавила ему лично: — Слышишь? Теперь ты Снежок. Радуйся. Мог бы стать Невероятным убийцей магов, но Верен не разрешил.

— Снежок так Снежок, — рассудила Тай. — Растает — плакать не буду.

— В опись внесу как есть. — Серак забрал жестянку. — «Снежок, один. Хранение: песок, железо. Руками не брать».

Верен смотрел на них троих, как смотрят на людей, с которыми предстоит долго жить.

— Учётное имя, — сдался он наконец и записал. — Но в моих выписках оно будет значиться «объект Снж.».

— Конечно, — согласилась Айра. — А звать все будут Снежком.

Расходиться никто не спешил.

— Раз уж все здесь, — Серак придвинул жестянку обратно на середину стола, — давайте попробуем выяснить, что из себя представляет наш Снежок. Опытным путём.

Начал он с простого — с огня. Вынул зерно щипцами, длинными и кузнечными, за которыми сходил отдельно, и поднёс к свече.

Пламя сникло.

Не погасло от движения воздуха, не дрогнуло — сникло, как сникает человек, у которого забирают из рук тяжёлое и ничего не дают взамен. Огонёк сжался до синей бусины, посидел так — и умер. Фитиль остался стоять чёрный, прямой, и от него не шло дыма.

Серак потрогал воск у фитиля и молча показал пальцем: холодный.

— Свежо, — сказала Тай с уважением.

— И вот вам подтверждение. — Айра смотрела на мёртвую свечу с мрачным удовлетворением человека, которому только что вернули долг. — Тепло оно ест. Не поперхнулось даже.

— Одно с другим не сходится, — возразил Верен, и по лицу было видно, до чего ему это неприятно. — Ест тепло — а от тепла же и отпустило. Полчаса назад. При четырёх свидетелях.

Стало тихо. Серак посмотрел на свечу, потом на щипцы в своей руке — взглядом человека, у которого механизм повёл себя двумя разными способами.

— Смотря сколько дать, — проговорил он медленно. — Свечка — это обед. А то, что было полчаса назад...

— А тем оно подавилось, — закончила Айра. — Как любой, кому влили в глотку ведро разом. Я это чувствовала, когда держала: оно не наелось. Оно захлебнулось.

— Так я дыхну! — просияла Тай. — Со всей души! Ну-ка разойдитесь...

— Нет, — сказали Серак с Вереном хором, не сговариваясь.

— Единственная улика, — прибавил Верен. — Единственная. Улика.

— И один случай — ещё не правило, — поддержал Серак. — Может, мы его до того раскормим, что он всех нас тут поубивает.

Утренний пункт первый — «бросить в какую-нибудь печь, может, тем дело и кончится» — дожил своё, и Айра проводила его без почестей.

— В печь, выходит, тоже нельзя. Печь — это малый жар, долгий. Это ему не пытка, это ему заслуженный отдых. А устраивать ему большой... — она покосилась на Тай, у которой уже было лицо человека, готового устроить, — жалко улику.

— Похоже на то. — Серак вернул зерно на место, закопал в песок по самое дно и опустил крышку с бережностью, с какой опускают засов на клетке. Потом зажёг вторую свечу и поставил её вплотную к жести.

Пламя стояло ровно.

— Песок морит, железо глушит. — Он вывел это мелом прямо на крышке. — Значит, в описи я не соврал. — И поднял глаза на Айру: — Ну?

Он один догадался спросить. Айра прислушалась — не ушами, а тем местом под ключицей, где ещё вечером сидел нахлебник.

— Ничего, — сказала она. — Как отрезало.

— Хорошо. — Серак кивнул своим мыслям. — Хуже было бы, если бы тянуло на расстоянии. Чем его убить — не знаю. Можно попробовать разбить, но пока я бы не рисковал.

Он дописал на крышке ещё две строки — «Малым огнём кормится. Большим давится?» — и знак вопроса вывел с явной неохотой: открытых вопросов Серак, видимо, не терпел.

Верен писал своё, на бумаге, и на середине застрял.

— Как записать про свечу? «Погасла» — неверно. Её никто не тушил, и сквозняка не было.

— «Сникла и умерла», — предложила Айра.

— «Сникла» — не термин.

— Зато правда. — Она подумала. — Ладно. Пиши: «Свеча номер один скончалась при исполнении».

Верен открыл рот, чтобы возразить. Посмотрел на мёртвый фитиль. И записал именно так — а потом, подумав, приписал сбоку: «свидетелей четверо».

Серак убрал жестянку за пазуху, поближе к собственному сердцу, — как убирают не ценность, а опасность, за которой нужен глаз.

Разошлись за полночь, с планом на оставшиеся до бала дни: Серак пытает Снежка дальше — тихо и без огня, Верен ищет по описям остальные восемь, не поднимая ярусов, а на балу все четверо смотрят не на танцы. Убийца потерял один инструмент и не знал об этом. Это было немного. После вчерашнего это было очень много.

Внизу, у лестниц, ещё разговаривали: кто-то требовал верёвку потолще, кто-то отвечал, что верёвка не поможет, тут нужен человек с головой, а третий голос устало спрашивал, есть ли среди присутствующих хоть один такой.

Ставлю на кровать, — решила Айра и пошла спать.

В комнате было тихо и пусто. Айра, прежде чем лечь, по привычке, старой, как её руки, подняла камень у подоконника.

Под камнем лежал жетон.

Костяной, гостевой, с гербом Совета и прорезью для шнура, — такие выдают приглашённым на большие приёмы, и делать ему было нечего ни под её камнем, ни в её жизни. Первокурсницам жетонов не полагается. Первокурсниц считают по спискам.

А поверх жетона, щепотью, лежала зола. Серая, лёгкая — та самая, которую в этих стенах видела она одна.

Айра стояла над камнем долго. Потом взяла жетон — кость была холодная и гладкая, — сдула золу и посмотрела на герб.

Без единого слова. На этот раз не было даже бумаги — только вещь, которую нельзя подделать, и подпись, которую не прочтёт никто, кроме неё.

Она повертела жетон в пальцах, и сложилось само — как ложится отмычка в знакомый замок. Адептам жетоны ни к чему — своих здешние чары знают и пропускают. Жетон нужен чужому: он говорит чарам «этот — гость», он открывает то, что для адептов закрыто, — гостевые ярусы, верхнюю галерею, всё, что за бархатным шнуром.

Он будет на балу. Там, наверху, среди гостей, которых чары пропускают не в лицо, а по кости с гербом.

И он зовёт её туда — позаботившись, между прочим, чтобы по дороге её не ударило молнией и не превратило в один сплошной тефтель.

Какой предупредительный призрак.

Жетон лёг во внутренний карман — туда, где три года жило всё самое ценное и всё самое опасное, потому что у этих двух вечно оказывался один адрес.

Три дня, — подумала она, взвешивая напоследок кость на ладони. — Осталось выяснить, что надевают на встречу с призраком.