Получилось? Получилось. Боги всемилостивые, неужели мы смогли справиться с первой попытки и не опозориться?

По всему своду прокатился рокот. Тяжёлый вдох камня, который спал не один век и теперь просыпался.

А, нет. Не смогли.

Двое у плиты подняли головы — легко, без скрипа, как поднимают голову те, кого наконец разбудили, — и плечи развернулись. По рукам, от плеча к кисти, побежали синим жилы архонтита — как у стоек в Большом зале, только гуще, — и в руках у обоих обнаружились мечи. Каменные, единой тёски с рукой, и по клинкам, от рукояти к острию, горели те же синие прожилки.

Триста лет назад кто-то очень хорошо понимал, что делает. Стражам не оставили ни глаз, ни лиц. Только руки — и то, что в руках.

Первый шаг они сделали разом.

— Бери! — рявкнула Айра.

Тай схватила укладку — и на этот раз руки не прошли насквозь. На этот раз укладка взяла её руки всем своим весом, разом, как берёт упавшая балка. Тай осела, помянула чью-то мать — не свою — и удержала. Вес вернулся — настоящий, злой: размером меньше двери, весом тяжелее — тяжелее всего, что они перетаскали за эти недели.

— Вчетвером! — Серак был уже рядом: его правило «я отсюда» умерло без завещания. — В короб! Клинья потом!

Взялись вчетвером — Тай, Серак, она и ректор: он — на голос, вслепую. Укладка легла в короб с таким стуком, что подпрыгнул фонарь. Кот метнулся в тёмный ход первым — пост показывал дорогу.

— Бегом. Не оглядываться.

Сама, конечно, оглянулась.

Двое шли за ними. Не бежали — шли: мерно, плечо к плечу, шагом каменных изваяний, которым некуда спешить, потому что они не опаздывают никогда. Первую дверь — ту честную, с врезным замком — они открывать не стали. Они прошли её насквозь, и дверь осталась в стене рваной дырой в два силуэта.

Им было не к ворам. Им было к вещи. На людей они не смотрели вовсе — им было нечем.

От свода до арки короб шёл на четырёх парах рук, бегом, и все недели с дверью и болванкой отрабатывали себя разом: «к себе» — «на себя» — перехват — ступень. Сзади, через равные промежутки, глухо бил камень. Стражи не искали дверей. Они шли по прямой.

У арки Айра поставила ладонь ректора себе на плечо — единственное, на что хватало времени.

— Держитесь. Иду первой.

Тьма — третий раз за день. Звон слился в одну ноту, виски стянуло, тёплое шло по губе уже не каплей. Она провела всех насквозь — его за плечом, Тай и Серака с коробом за собой — и на той стороне, не сбавляя бега, выудила склянку и допила первую до дна.

В темноте ему было не увидеть её крови. Первый раз за осень это было кстати.

Выше арки он не прозрел.

Она поняла это по коробу: его угол так и шёл ощупью, на полшага позади остальных. На бегу она обернулась — и увидела. Лицо у него было белое, как свежий брус, глаза открыты — и мимо всего, а от углов глаз вниз, по скулам, тянулись две тёмные дорожки. Родовое плетение взяло со своего за срыв — по-родственному, не торгуясь.

— Не сбавляйте, — сказал он, поймав её молчание, и голос у него не изменился. — Я считаю ступени.

Третье условие лежало где-то тут же, в темноте: станет дороже, чем думали, — останавливаемся, оба, без геройства. Цена сегодня была дороже дважды. Оба раза условие нарушили молча — каждый в свой черёд и каждый по-своему.

На повороте у третьей кладовой сделали, как учились: короб на ступень, развернуть по частям, перехват из рук в руки — только теперь под счёт глухих ударов снизу. И на перехвате сквозняк дунул как по заказу: фонарь мигнул и погас.

Темнота встала полная. Где-то в ней Тай держала свою половину короба и дышала зло.

Айра достала огниво. Ударила — раз.

Свет встал с первого удара, жёлтый и спокойный, и осветил всех четверых над коробом. И его лицо — с открытыми глазами, которым этот свет был безразличен.

— С одного удара, — признала она огниву. — Не соврали.

— Я никогда не вру про огниво. Про остальное случается. Про огниво — никогда.

— Про глаза, например.

— Про глаза я пока не сказал ни слова. — Он повернул лицо на её голос, спокойно и мимо. — Вернутся. Вязка своя, обида семейная: погостит и отпустит.

Сколько гостить — он не сказал. Она не спросила: стоять было нельзя, а на бегу такое не спрашивают — голос бы выдал.

Удары снизу до первого яруса почти не доставали: толща съедала их, как съедала триста лет всё остальное. Наверху гудел день сверки — затем его и выбирали.

На первом ярусе он велел поставить короб.

— Идут они не за нами. — Он стягивал вторую перчатку. — За ней. Как идут на огонь в окне. Огонь можно притушить.

— А чего они вообще встали-то? — Тай оглянулась на лестницу. — Мы ж её тихо взяли.

— Мы её взяли громко. Вязку не распустили — порвали. Разница как между «отпереть» и «выломать»: выломанное слышно на весь дом.

Он работал вслепую, на ощупь, обеими руками разом — не так, как рвал: так, как, видно, вязали все его деды по очереди, узел за узлом, без единой лишней петли. Самой вязки Айра не видела — зов она больше не тянула. Она видела руки: поверх холстины, поверх ветоши руки клали то, чему их учили с одиннадцати лет.

— Теперь она для них во всех сторонах сразу. — Он выпрямился и повёл занемевшими пальцами. — Будут ходить кругами и распускать. Распустят: терпения у них больше, чем у меня узлов. Моё против их терпения — это дни. Не недели.

— А если они всё-таки наверх? — Тай смотрела не на него, а в пол.

— Тогда они выйдут во двор, где стоит вся академия и переписывает сама себя, и день кончится для всех разом. — Он сказал это буднично, как говорят о том, что уже обдумано и отложено. — Потому и вязка. Пока держит — у них нет стороны, в которую идти.

Дни. Это слово легло рядом с глухими ударами снизу, и дальше все считали уже его.

Кровь со скул он стёр ещё на лестнице, рукавом, по её подсказке — где именно, сам он знать не мог.

— Двор я пройду, — сказал он раньше, чем она успела открыть рот. — Я дома. Шаги по этому двору я выучил задолго до вас.

И вышел — первым, один: мерный шаг, руки за спиной, взгляд поверх голов. Никто во дворе не обернулся. Первое лицо академии шло, как ходило всегда, — и, глядя ему в спину, Айра впервые подумала, что этот его вымеренный хозяйский шаг всю жизнь был походкой человека, который однажды пройдёт по своему дому вслепую.

Сегодня к вечеру ему предстояло принять итог дня от человека, который слышит чужую кровь, — и смотреть ему в лицо. Смотреть.

Айра выждала три вдоха, отперла свой оборот и выглянула: двор стоял послеполуденный, честный, весь в своих делах. От котельной, издалека, доносился голос — мерный, обстоятельный, на середине чего-то большого: «...а вот скоба — скобу я сам ставил, и заметь, не куда попало...» Подменный сидел на тёплом приступке с лицом человека, который уже дважды пробовал встать и оба раза узнавал про дверь что-то новое.

Верен стоял на своём месте с книгой. Три остальные лежали рядом стопкой.

— Я обязан спросить...

— Потом.

— Заношу: потом, — согласился Верен и посторонился.

Арден обнаружился у поворота — ходил тут, как ему и было велено, всё это время, и никто, включая её саму, не смог бы сказать, сколько раз он прошёл мимо этой двери за день. Он молча распахнул перед коробом створку пошире, пошёл рядом до угла — и отстал где-то между углом и поварней, как умел отставать он один.

Через двор короб понесли вдвоём — Тай и Серак, за обе пары ручек, шагом людей при законном деле.

— Поднять и нести — разные деньги, — успокоила Тай, поймав её взгляд. — С пола она зверь. За ручки — снесу.

Казённое носят вдвоём: этому правилу двор выучился ещё осенью, на тюфяках, и выучила его она сама. Никто не обернулся. У поварни встречная пара с тюфяком уступила им дорогу — ноша ноше, по-свойски: кто сам несёт, тот в чужие руки не заглядывает.

В мастерской короб встал в угол, на клинья, рядом с болванкой. Серак вогнал клинья по местам — руки у него дрожали, и он вгонял, пока не перестали. Кот вошёл следом за всеми, никем не увиденный, запрыгнул на верстак, выбрал место, с которого просматривался угол, — и лёг. Пост встал по новому адресу.