Серак отложил табуретные дела, взял долото и подошёл к ступеням, примерился — и ударил — косо, с оттяжкой, выбив из новенькой ступени добрую щепу.

— Что она тебе сделала? — спросила Айра.

— Ничего. — Он ударил ещё раз, углубляя. — На настоящих выбоина у левого края. Глубокая, с заплечиком. Нить такого не мерит — это снято подошвой. — Он провёл по свежей ране пальцем, остался недоволен, стесал ещё. — Нога должна знать её заранее: двадцать раз пройти здесь, чтобы там пройти один. Первый раз в жизни порчу дерево нарочно. По чертежу.

Он бил при этом с лицом человека, который рубит на дрова собственный забор. Айра посмотрела на ступень, на это лицо — и от утешений воздержалась: мастера не утешают, мастеру подают инструмент. Она подала войлочный обрезок, каким он сглаживал края, и на этом разговор о душе кончился.

Проходов в мастерской теперь было два: старый, дверной, и новый, деревянный, посреди комнаты. Ходили через новый, с самого утра и все: даже с чайником, даже с табуретом на вытянутых руках — крюком, через всю мастерскую, лишь бы через раму. Серак называл это «для привычки», Тай с порога окрестила «для уважения». Выходило, собственно, одно и то же.

Сама Тай явилась к полудню, с опозданием против обещанного «завтра» всего на день — по её меркам почти досрочно. Весы она внесла по частям: сперва балку, окованную по концам, потом цепи с крюками, потом мешок, звеневший гирями. И, ещё не разгрузившись, начала докладывать:

— Меня по дороге три раза спросили, что несу. Говорю: весы. Не верит никто. Один сказал — колодезный журавль. Другой сказал — качели. Третий ничего не сказал, но перешёл на другую сторону двора. — Она с лязгом опустила мешок. — У нас дома то же самое. Стоят десять лет, и все спрашивают, зачем в доме виселица. Весы это! Весы!

Она собирала их с той нежностью, с какой другие собирают приданое: балку — на треногу, цепи — по концам, крюки — проверить пальцем. Дверь сняли с клиньев вдвоём, подвели крюки под верхние хваты — и она повисла. Первый раз за всё их знакомство: не лёжа, не стоя и даже не падая по лестнице, а как положено грузу — покачиваясь и поскрипывая бечёвкой.

Дальше началось священнодействие. Тай подкладывала гири, снимала, меняла местами, подводила балку пальцем — легонько, будто качели унимала. И щурилась вдоль балки, закрыв один глаз. Мастерская притихла. Даже хвост наверху, кажется, переступал тише.

Балка выровнялась и замерла.

Тай посмотрела на гири. Пересыпала их взглядом ещё раз, для верности, и кивнула — коротко, по-хозяйски. Число легло к ней в голову и там осталось. Вслух его никто не услышал. По лицу было понятно, что с этой минуты вес двери у неё при себе, как нож.

— Ну вот. — Она хлопнула дверь по дубовому боку, и дверь качнулась, соглашаясь. — Эту — знаем.

И помрачнела, впервые за день:

— Эту — знаем. А ту, которую нести, — нет.

Та лежит внизу и весит, сколько ей вздумается. Ей можно. С неё не спросишь.

Сколько весит настоящая ноша, никто не знал. Вопрос висел над делом с первого вечера, и снять его было пока нечем. Тай постояла над гирями, что-то прикинула про запас — по губам прошло короткое шевеление, будто она торговалась с неизвестным. И пошла разбирать цепи. Неизвестное, судя по её лицу, торговалось нагло.

Очередь Серак распустил сам: поднялся, пока Тай гремела цепями, и прошёл вдоль хвоста — на каждую вещь по взгляду и по слову. Сундук велел оставить у спуска, дно посулил к завтрашнему дню. Тётка ушла, оглядываясь на сундук, как на сданного в учение внука. Коромысло вернул скотнику непочиненным: треснуло вдоль, а не поперёк — ходить будет, только под полные вёдра не брать. Скотник унёс его с почтением, какого коромысло не знало и новым.

Последним стоял дед.

Серак взял фонарь, повертел, откинул дверцу, заглянул внутрь. Смотрел честно, не из вежливости. И вернул:

— Хорош. Стекло родное, петли живые. Береги.

— Ну вот, — сказал дед очереди, которой за его спиной уже не было, и пошёл через двор, неся фонарь перед собой, как награду.

Остаток дня принадлежал раме.

Работали молча, каждый над своим. Серак притирал косяк: вёл рубанком по волосу, снимал стружку тоньше бумаги, проверял ладонью. Ладонь была у него строже всякой мерки. Тай составляла весы в угол, с той же нежностью, что собирала, только в обратном порядке. А Айра устроилась у двери на клиньях и перевязывала хваты начисто. Старые петли за ночь на лестницах истёрлись до жёсткой корки. Она резала их без жалости и вязала свежие, по своей науке, с войлоком под каждым узлом. Потом пробовала рывком, упёршись каблуком в брус. Дверь терпела: к рукам этой компании она успела привыкнуть.

За этой работой их и застал ректор.

Вошёл он так, как умел входить только он: посреди рабочего дня и никем не замеченный — пока сам не позволил себя заметить. Оглядел мастерскую — раму, ступени со свежими увечьями, весы, дверь на клиньях. Хозяйским глазом: работу-то он сам и назначил.

— Продвигается? — спросил он вместо приветствия.

— Продвигается, господин ректор, — отозвался Серак от верстака и на всякий случай встал.

— Вижу.

Перед словом он, как всегда, помолчал. Потом подошёл к двери, тронул пальцем хват — бечёвка ещё не обмялась. И вынул из кармана бирку: казённую, на шнурке, с печатью и одной строкой — «В починке. За мастерской».

— Счётные дойдут и сюда, — пояснил он двери, не людям. — Вещь в работе должна быть помечена. Непомеченное они уносят описывать.

Пять дней назад эту дверь украли. Теперь первое лицо академии своей рукой вешало на неё вторую печать законности. Сначала было слово — «в починку, мастеру». Теперь пришла и бумага. Айра приняла бы это спокойно, если бы не одно: самой законной вещью в академии сделалась та единственная, которой тут быть не полагалось. Любой скупщик из её прежней жизни позавидовал бы. А кое-кто, поди, и помер бы на месте.

Всё, Айра. Ты теперь не какой-то там воришка, ты — сообщница первого лица. Растёшь по службе.

Вешали бирку вдвоём — вышло само: она держала петлю верхнего хвата, он продел шнурок и потянул узел. Пальцы сошлись на одном шнурке и пробыли там на такт дольше, чем требовалось узлу.

Узел вышел на совесть.

— К сверке не затягивайте, — произнёс ректор уже от выхода, обычным своим голосом, каким отпускают службу. Задержался взглядом на раме. Оценил проём, ступени, выбоину с заплечиком — на это ушёл один его длинный вдох. Потом шагнул и вышел через раму, пригнув голову под новенький косяк, как под настоящий. Старым проходом он пренебрёг.

Тай проводила его взглядом и высказалась за всех:

— Понимающий человек.

Дверь теперь стояла одетая: новые хваты по местам, войлок под узлами, бирка на верхнем. У кого вопросы — пусть читает. После бирки вопросы кончались. Запасной войлок Айра нарезала и сложила стопкой на краю верстака. Перехваты горят первыми — это она знала задолго до всякой академии. Прогон назначили на вечер, после ужина. Уходя вниз, она придержала ладонь на дубовом боку:

— Веди себя прилично. Ты теперь дважды казённая — тебе положено.

Дверь промолчала с достоинством. Сказывалась, не иначе, бирка.

Из мастерской Айра пошла вниз — принимать вторую половину подготовки.

Свой ключ она носила за пазухой — тяжёлый, законный, из рук ректора. Одна беда: дверь за Архивом днём не запирали вовсе. Смотритель держал её нараспашку — и единственному честному ключу в её жизни было попросту нечего отпирать. Вот и сегодня: она пришла со своим ключом, а дверь стояла открытая.

Целый ключ. Собственный. От двери, которую никто не запирает. Богатство — это, оказывается, вот так и выглядит. Интересно, будет ли кто-то против, если я тебя запру, а потом торжественно отопру?..

Первый ярус встретил её прохладой, светом чужой лампы из-за поворота и звуком, которого она ждала: шагами. Верен шёл по коридору — и слышно его было столько, сколько он сам разрешал. У третьей кладовой шаг ушёл в сторону, обогнул что-то невидимое и вернулся на прежнюю линию.