— У кого?

— У него. — Кессельроде кивнул на Торпа.

— На мельнице так, — подтвердил Торп. Скромно, как человек, который сказал правду и не ждал, что её запишут.

Ну вот. С утра учится, а к ночи уже цену знает. Быстро у них выходит, у лордов: не успеешь вычеркнуть, а он уже торгуется.

Больше она не звала никого. Ивара потому, что за Иваром смотрел лагерь: бывший ректор, пропавший с ворот на ночь, был бы у костра Архе первой новостью. Остальных потому, что телега у Гурта одна, а в одну телегу дров входит столько, сколько входит, хоть десять человек их руби.

Айра стояла на брусчатке и слушала. Слушать она умела: на улице это первое дело, раньше глаз. Из-за стены, издалека, доходил чужой лагерь, негромкий, ночной: кто-то подкладывал в костёр, лошадь переступала, дверца кареты стукнула и затихла. Всё это было по ту сторону и туда не смотрело. Сюда никто не смотрел. Здесь стена была спиной академии, а спину, как известно, сторожат хуже лица. Это она знала по себе: сзади к ней подходили куда чаще, чем спереди, и ничем хорошим это, как правило, не кончалось. Для подходивших.

Первая ночь снаружи с начала зимы. Ну то есть ещё не снаружи, я пока на брусчатке. Но брусчатка, если по-честному, уже не считается.

Телегу она услышала раньше, чем увидела: скрип колеса на стыках камня, мерный, как шаг, и фырканье лошади, которой не нравится туман. Потом из тумана вышла Ягода, и за ней телега, и на телеге Гурт, видный, с усами. Усы за зиму отросли ещё, и в тумане казалось, что телегой правят они, а Гурт при них так, для веса.

— Хозяйка, — сказал Гурт вместо приветствия, и трубка у него в зубах качнулась. — Стало быть, ночью. Я так и думал, что ночью. Ягода не думала, Ягода косится.

— Ягода всегда косится.

— Раньше не всегда. — Он натянул вожжи, и телега встала у самых воротец. — Раньше она на меня не косилась, потому что меня не было. Теперь я есть, и она этому не рада совсем. Ну да я тоже не особо.

Он оглядел Торпа с топорами и одобрительно кивнул.

— С топорами. А то я думал, руками будете. Ягода думала, зубами.

На телеге, спиной к Гурту, лицом к воротцам, сидел человек. Широкий, тяжёлый, в тулупе, с узелком на коленях, и узелок он держал обеими руками, как держат миску в очереди: чтобы не отняли. Это был Сарн.

Печник без печи, прикинула Айра, выглядит хуже, чем печник без топора: топор ему хоть дать можно. Дальше она прикидывать не стала: ей с ним ещё ехать. Лицо у него было такое, что не запоминают, и Айра его не запомнила ещё весной: тогда он стоял запертый, как вещь, под каменной печатью, и отпирала его она сама, своими руками и жаром Тай.

— Сарн.

— Долго, — сказал Сарн. Не здороваясь: он и весной не здоровался. — Я вон сколько ждал, пока отопрут.

— Отперли же.

— Он сам напросился, — объяснил Гурт. — У той женщины, к которой я его возил, печь готова, а её самой нет. Увезли. Печь без хозяйки, хозяйка без печи, а он посередине. Я ему говорю: у академии, говорят, дымит. Он и сел. Ягода не возражала.

Тилла. Гурт звал её «та женщина», а Айра знала по имени и знала, куда её увезли. На уточнение. Куда это, не знал никто.

— Дымит, — подтвердила Айра. — Скарб топит вполовину, до оттепели растягивает.

— Вполовину не топят, — сказал Сарн. — Вполовину дымят.

Это была вся его беседа. Спрашивать, берут ли его, он не стал: он уже сидел, а кто сидит на телеге, того везут.

Скарб посмотрел на него, на узелок, на пустые руки. Потом отступил от воротец на шаг и сказал ей, только ей:

— Ключ с собой. Вернётесь, отопрёте сами.

И ушёл в темноту двора, к своей поленнице, не обернувшись, и ключ остался у неё в руке, тяжёлый и холодный, с зубцами, как у большого гребня. Причесать таким гребнем можно было разве что Ягоду, и Ягода, судя по гриве, была не против.

Айра влезла на телегу, за ней Торп с топорами, за Торпом Кессельроде. Сарн подвинулся так, чтобы не подвинуться, и сел по-прежнему, спиной к Гурту, лицом к тому месту, откуда приехал. Гурт тронул вожжи.

— Хозяйка. — Он подождал, пока воротца останутся за спиной и станет темно совсем. — Я тебе так скажу, чтобы ты знала, куда едешь. Тропа эта вокруг стены идёт, по берегу, под самым мысом, и выходит обратно на дорогу. На ту же самую. Ниже лагеря, к столбам. Другой дороги с горы не водится, и никогда не водилось.

— Я знаю.

— Знаешь, а всё равно скажу. Столбы читают. Меня не читают, я для них не значусь, они мне сами так объяснили. Его, — он кивнул назад, на Сарна, — тоже не читают: безродный, а безродного и читать нечем. Про этих двоих не скажу, не спрашивал. А тебя прочтут. Ты в их бумаге есть, мне у столбов так и сказали. Так что тебе по этой тропе только до берега и назад. Уйти по ней нельзя.

— Мне только до берега.

— Ну вот и хорошо.

Ехали вдоль стены. Стена шла слева, чёрная, выше тумана, и Айра читала по ней, как дом по окнам с улицы: вот конюшня, вот угол, вот гостевое крыло, где труба без дыма, вот башня Тени. По этой стороне академию она не знала совсем. Улица учит знать дом с той стороны, откуда в него входят, а с этой в него не входили никогда, и стена это, похоже, понимала: она даже не смотрела. Стена как стена, высокая, чёрная, без единого окна, и Айра поймала себя на том, что ищет в ней водосток. Привычка. Водостока не было. Академия с этой стороны и не мокла. Ладно. Теперь Айра видела её и с этой стороны, невелика радость.

Справа лежала вода. Или стояла вода. Вода вообще лежит или стоит? В озере, наверное, стоит.

Озеро, кстати, не замёрзло. Оно и не собиралось: мороз, которому подчинялась вся округа, эту воду обходил стороной, это она помнила ещё с первой зимы. Вода была чёрная и не двигалась, и не было на ней ни льдинки, ни ряби, ни отражения, потому что отражать в тумане было нечего. Тихо было так, что слышно, как Ягода дышит. Ни птицы, ни зверя, ни плеска. Айра ждала хоть какого-нибудь звука, хоть одной крысы для приличия, а крыс тут, похоже, тоже не водилось.

Ну здравствуй, проклятое озеро. Рыба у тебя не живёт, птица не летает, зверь не выходит, а я вот сижу. На телеге, ночью, с тремя топорами, лордом и печником, за дровами. Ладно. Дрова у тебя хоть бесплатные?

Сухостой начался там, где стена кончилась.

Кончилась она вместе с мысом: берег уходил вправо, вода за ним, и вдоль воды, на камнях, лежало то, что озеро выносило годами и что никто не брал. Стволы, серые, голые, без коры, обкатанные водой до гладкости. Кусты, высохшие на корню. Целое дерево, вывернутое с корнем, лежало вершиной в воду, будто пило. Дров тут было, вроде бы, на всю зиму, и никто за ними не приходил, потому что на этот берег никто не приходил вообще. Оно и понятно. Айра и сама бы не пришла, если бы не была смотрительницей, а смотрительница, как выяснилось, ходит туда, куда не ходит никто. Доплачивать ей за это, между прочим, никто не собирался.

— Стало быть, тут, — сказал Гурт и слез.

Топор Сарну никто не предлагал. Он слез следом, подошёл к Торпу, сказал «дай» и взял: не отнял, а взял, как берут своё, и Торп отдал раньше, чем успел решить, отдавать ли.

— Он даже не спросил, — сказал Торп ей, а не Сарну. Обиды в этом не было, одно удивление.

— Он не спрашивает. Он печник.

Объяснение было так себе, но Торпа устроило: на мельнице, должно быть, тоже водились люди, которые не спрашивают, и тоже при деле.

Рубили трое, Айра носила, Гурт укладывал. Топор у Сарна ходил коротко, без замаха, и дерево под ним раскалывалось, как ему велели: печник знал, какое полено нужно печи, и брал только такое, а остальное отбрасывал ногой. Торп рубил, как, наверное, рубил дома: не думая, без затей и много. А Кессельроде рубил, как ходил на плац: спина прямая, замах от плеча, удар в одну точку, и полено после него выходило красивое и ни на что не годное. Такое в печь не лезет. Такое можно только показывать. Сарн поглядел на это раз, поглядел второй, потом подошёл, взял у него из-под топора полено, повертел, отложил в сторону и положил на его место другое, из своих. Не сказал ничего. Кессельроде посмотрел на то полено и на это, и в следующий раз ударил, как Сарн: коротко, без замаха. Он понимал с одного раза. Это было его свойство, и от рода оно, оказывается, не зависело.