Вот и весь урок. Я его с утра учу словами, а печник научил одним поленом. Обидно. Зато дёшево.

Айра набирала охапку, сколько влезало под подбородок, тащила и валила в телегу, и телега принимала, скрипя. Охапка, когда её несёшь сама, весит вдвое против той, что несёт кто-то другой. Она это и раньше подозревала, а теперь проверила: подозрение подтвердилось, руки тоже подтвердили. Торп носил втрое против неё, и по нему было не видно, что это вообще что-нибудь весит. Гурт укладывал так же, как Ивар свою поленницу: без спешки, полено к полену, и Айра подумала об Иваре впервые за эту ночь и тут же перестала: не сейчас.

Руки у неё скоро стали в смоле, и смола не отмывалась снегом, только размазывалась, и пахла так же, как пахло утром из лагеря: еловая, жирная. Их дрова и наши дрова пахли одинаково, и это было, если подумать, единственное, в чём Совет и академия сходились.

— Хозяйка, — позвал Гурт с телеги. — Погляди.

Айра обернулась. Ягода косилась. Не на неё и не на Гурта, а на телегу, на уложенные дрова, на самый верх, где ничего не лежало. Косилась она на то, чему на телеге быть не положено, и уши у неё стояли назад.

— Опять. — Гурт кивнул на лошадь. — На дрова. Дрова-то ей чем не угодили?

Айра посмотрела на верх поленницы. Там сидел Кот. Сидел так же, как на крыше кареты Дейруса и на плече у камня: подобрав лапы, с видом существа, которое приехало не с ними, а само по себе, и теперь решает, стоит ли ехать обратно. Как он оказался на телеге посреди проклятого озера, она не спросила. Ну, оказался. Она давно перестала спрашивать, как он оказывается где бы то ни было.

— Дрова хорошие. — Это она Гурту, не Ягоде. — Ей, наверное, не нравится, что их много.

— Порожняком она тоже не любит, — вздохнул Гурт. — Угодить лошади, хозяйка, труднее, чем Совету. Совет хоть говорит, чего ему надо.

Обратно шли пешком, рядом с телегой: телега осела, Ягода тянула шагом, и на дровах ехал один Сарн, спиной к дороге, потому что ссаживать печника с телеги никто бы не взялся. Кот сидел выше всех и глядел вперёд, и Ягода косилась на него всю дорогу, и Гурт всю дорогу объяснял ей, что дрова это дрова. Кессельроде шёл с топором на плече, спина прямая, как утром с вёдрами: устал он или нет, по нему было не понять, а спрашивать она не стала. Торп шёл сзади и подбирал, что падало. Падало часто. Кот, не оборачиваясь, раз в сотню шагов спихивал лапой полено с самого верха, глядел, как Торп за ним нагибается, и спихивал следующее. Просто так.

Гурт ругал дорогу, Торп сказал, что на мельнице падает больше, а Айра не сказала ничего: Гурт звал её хозяйкой, а хозяин тут ехал на дровах и ни у кого ничего не спрашивал. Стена шла теперь справа. Туман начал сереть. Из-за стены, сверху, снова доходил лагерь: кто-то раздувал костёр, кто-то пел, плохо, зато с чувством. Совет, выходит, тоже мёрз, а мёрзнущие люди поют одинаково, что у чужих ворот, что в ночлежке. Айра подумала, что они там жгут сухие ёлки, привезённые из города за деньги, а она везёт бесплатные, с проклятого берега, и что из этих двух дров её, по правде, лучше. Лучше, потому что даром: даром у неё всегда выходило лучше, чем за деньги, в этом, если по-честному, и состоял весь её талант.

Первая ночь снаружи кончалась. Она провела её на берегу, в смоле, с мельником, с печником, с лордом, которого вычеркнули, и с Котом, и никто за всю ночь не спросил её, с какой стати смотрительница ездит за дровами сама, и это ей понравилось больше, чем следовало. Ивар тоже не спросил. Она ему не сказала. Нарочно: вечером она это себе назвала честно, без всякой игры, тем самым словом, каким он назвал своё за ужином. Он не спросил её у ворот, она не спросила его у воротец. Поровну.

Воротца стояли закрытые, как она их оставила.

Она слезла с телеги, вынула ключ, и ключ пошёл туго, с двух рук, как у Скарба. Замок щёлкнул, и створка подалась внутрь.

За воротцами стоял Ивар.

Без плаща, как всегда теперь. Снег лежал на нём: на плечах, на волосах, тонкий и седой, и таким же снегом было припорошено место рядом с ним, где никто не стоял. По снегу выходило, что стоял он давно. С ночи, не меньше. Столько, сколько её не было.

Она остановилась в воротцах с ключом в руке.

— Я не спрашивал, куда, — сказал Ивар. — Я ждал.

Она это услышала не ушами, а всем остальным. Сзади Гурт очень вовремя занялся вожжами, Торп с Кессельроде очень вовремя набрали по охапке и понесли к поварне, не сговариваясь и не глядя, Сарн очень вовремя слез к дровам, а Ягода очень вовремя посмотрела в другую сторону. Никто и никогда не ждал её у двери. Ждала стража, ждали скупщики, ждал однажды хозяин ночлежки со своим медяком. У двери, чтобы просто дождаться, не ждал никто, и деть это было некуда, и она сделала то, что умела: подошла и вложила ему в руку ключ. Взяла его руку сама, разжала и вложила. Рука у него была холодная, а ключ ещё холоднее, и от её ладони на ключе осталась смола.

— Держите, — сказала она. — Скарб без ключа не уснёт.

Он сжал ключ. И руку её, на секунду, вместе с ключом, и отпустил.

— Это слово на сегодня? — спросила она. — Ждал?

— Нет. — Ивар поглядел мимо неё, на телегу, на Сарна, который уже снимал верхнее полено, на Кота, которого не видел, на Ягоду, которая косилась. — Слово на сегодня: дрова.

Она засмеялась. Не собиралась, а засмеялась, у воротец, с ключом в его руке и со смолой на своих, и Гурт на телеге хмыкнул в усы, и Ягода, кажется, наконец перестала коситься.

— Ректор. — Сарн с телеги смотрел на Ивара тяжело и долго, как смотрел на всех, кого помнил.

— Бывший, — отозвался Ивар.

— Печь у вас, говорят, дымит.

— У них. — Ивар кивнул на Корпус. — Я бывший.

— Дрова тогда поносите. — Сарн взял полено и подал ему через воротца. — Раз бывший.

Ивар взял полено. Айра набрала охапку. Так они и понесли: он с ключом и одним поленом, она с охапкой и смолой, к поварне, где Марга уже гремела заслонкой, а от поварни навстречу им, с двумя пустыми вёдрами, уже шёл к колодцу Кессельроде: охапку он донёс, топор сдал, а дальше было утро, а по утрам чернь носит воду.

К обеду в Корпусе пропал пар изо рта.

Айра заметила это на лестнице, где позавчера читала по инею дорогу Тай: инея не было, стена была сухая, а из-под двери Тени тянуло теплом, как из-под двери поварни. Сарн топил. Он топил с рассвета, не спросив ни у кого, где печи, а просто пройдя по Корпусу с поленом в руке, будто с фонарём, и печи находились сами. Он открывал заслонку, глядел внутрь, говорил «тяги нет» или «тяга есть», клал дрова по-своему, не так, как клали до него, и шёл дальше, а печи за ним, судя по всему, стеснялись: ни одна не дымнула. К обеду за ним не осталось ни одной холодной печи, а сам он сидел в поварне у большой, на корточках, и глядел в огонь, будто в окно.

— Как топят? — спросила Шайза Руввен с порога.

Она пришла поглядеть. Айра видела, как она прошла по коридору Тени, приложила ладонь к каждой печи, к каждой, не пропустив, и лицо у неё при этом было такое, будто она принимает работу, а не греется.

— Теперь как надо, — отозвался Сарн, не отрываясь от огня.

— Дымоход в крыле Тени кривой.

— Кривой. Я его подниму. Не сейчас.

— А сейчас?

— Сейчас пусть горит.

Шайза Руввен постояла, поглядела на него сверху, как глядела позавчера на камень с мечом: будто прикидывала, брать или не брать. Потом сняла с полки кочергу и подвинула полено, одно, и Сарн на это ничего не сказал, а значит, полено легло правильно. Так они и остались: она с кочергой, он на корточках, два человека, которым не надо было объяснять друг другу, что такое тяга. Айра ушла, не мешая. Печникам третий не нужен. Ну, по её опыту.

Третий, как выяснилось, был. Он стоял в дверях поварни, наш истопник, тот самый, у которого она с осени числилась подручной с дровами, и стоял, видимо, давно. На Сарна он не смотрел. Смотрел на огонь, как смотрят на чужого человека, который запряг твою лошадь, и лошадь пошла.