Очередная глупая выдумка, в которую она старательно заставляла себя верить.

Ей просто было страшно заговаривать с ней. Что ты можешь сказать человеку, который потерял половину себя?

Ничего. А ничего не говорить нельзя. Вот и приходится врать. Всем. Себе в первую очередь.

Мысль она убрала привычным движением — как убирают с глаз недоеденное: не выбрасывая. Вернулась слухом к лекции. Эйн всё лил своё тёплое молоко, и слушать его было как сидеть зимой у чужой натопленной печки.

Айра поймала себя на третьем клевке.

Не на первом — на третьем: подбородок уже дважды срывался с ладони, и оба раза она ставила его обратно, не заметив. Она не спала при чужих никогда. Три года улицы, ночлежки, где стены слушают, чердак над красильней — она умела спать вполуха и в четверть глаза, и глаза у неё не закрывались сами даже в самые худые ночи.

Сейчас они закрывались сами.

— Ты клевала, — шёпотом сообщил Юст, не поворачивая головы. — Четыре раза.

— Я считала потолочные балки.

— С закрытыми глазами?

— На слух.

Юст поглядел на неё с уважением. Записей он, как вся Тень, не вёл — но по лицу было понятно: балки он запомнил и ещё припомнит.

Про что читал Эйн, она к середине часа уже не взялась бы пересказать. Что-то про Северный уложенный ряд — договор четырёхсотлетней давности, который восемь родов подписывали одиннадцать лет, потому что каждую зиму кто-нибудь умирал, не доехав, а один раз кто-то случайно высморкался в уже подготовленный документ. Перед самыми скучными местами Эйн оживлялся и обещал: «А вот это, господа, любопытно». Аудитория верила ему на слово. Проверять ни у кого не было сил.

Айра честно попробовала слушать. Восемь родов. Одиннадцать лет. Печати возили санями через перевалы, туда и обратно, зимними трактами... Сани в полудрёме поскрипывали в точности как несмазанный шпингалет, печати оборачивались замками, замки были казённые, знакомого нрава, такие сдаются, едва попросишь...

Подбородок сорвался с ладони.

— Пять, — одними губами сказал Юст и загнул палец.

— Балки кончились.

Ночи. Две ночи подряд по чужим замкам — вот и вся загадка. Ничего. В Харентоле должно быть тихо. Отосплюсь.

После истории Тай выловила её на выходе из аудитории — сама свежая, выспавшаяся, как человек, честно проспавший полтора часа под лучшую колыбельную академии.

— Ты мятая, — сообщила она вместо приветствия. — Пошли, я тебя покормлю. У них сегодня печёная тыква с салом, я узнавала у раздачи ещё до лекции.

За тыквой Тай выкладывала новости про завтрашние парные: Брек обещал ставить пары «по несовместимости», и весь Клинок с утра гадал, что это значит, — а она, Тай, единственная не гадала, потому что с ней несовместимы все, это официально, и этим можно гордиться.

Айра слушала. Потом слушала через слово. Потом тыква в ложке остыла, а глаза опять закрывались сами — под Тай, под гвалт столовой, среди бела дня.

— ...и тогда я ему говорю: это не поджог, это перегрев... Эй. — Тай пощёлкала пальцами у неё перед носом. — Ты спишь.

— Я моргала.

— Ты моргала минуту подряд. — Тай сощурилась, и вертикальные зрачки сузились. — Я рассказываю лучшую историю недели. Про меня и ведро, между прочим.

— Про ведро я слышала.

— Про ведро все слышали. — Тай отобрала у неё остывшую ложку, зачерпнула горячего из своей миски и вернула. — Ешь. И ляжешь сегодня спать как люди, а не как ты.

— Лягу, — соврала Айра.

Ложиться как люди в её планы не входило: эта ночь у неё была расписана по часам.

Гостевой кабинет академия держала для тех, кого нельзя не принять, но и обживать не за чем. Стол, два стула, пустой шкаф с распахнутыми дверцами — будто хозяин уехал и забрал даже вешалки. Пахло новой бумагой и дорожной кожей: вещи гостя ещё помнили сани.

Никандр Валь-Т поднялся ей навстречу. Полностью, до конца, как встают перед взрослым человеком, — и Айра отметила это раньше, чем поздоровалась. Перед первокурсницами не встают. Перед первокурсницами вообще ничего не делают. Иногда позволительно состроить кислую мину.

— Адептка Сол. Спасибо, что пришли.

А то у меня был выбор.

— Господин куратор.

— Никандр. — Он улыбнулся коротко и без нажима, как улыбаются, когда улыбка входит в стоимость услуги. — Мы же вне процедур. Садитесь.

На столе лежали две папки.

Одну она прочла с порога, не успев себе этого запретить: толстая, потрёпанная по углам, тесёмки перевязаны дважды — папка, которую возят с собой и открывают часто. Вторая была тонкая, новая, из тех, что заводят под свежее дело. Обе лежали край в край со столешницей, будто их положили не рукой, а по линейке.

Перо лежало отдельно, справа, сухое. Не записывает — значит, и правда вне процедур. Либо записывает после, по памяти, что было бы хуже вдвое.

— Как вам академия? — спросил Никандр, садясь.

— Лучшая из тех, в которых я бывала.

— В скольких, если не секрет?

— В одной.

Он засмеялся — коротко, живо — и тут же убрал смех, как убирают со стола лишний прибор. Айра запомнила и это. Человек, который умеет засмеяться в нужном месте и отмерить смеху нужную длину, — не весёлый человек. Это умеют совсем не от весёлости.

— Четвёртый день здесь, — сказал он, — и все до единого сообщают мне, что академия прекрасна. Вы первая, чей ответ я не могу оспорить. И чему же вас успели научить?

Спросил он ласково — так спрашивают у ребёнка про новую игрушку.

— О, вы знаете... стоять в очереди, ждать в очереди, иногда спать в очереди. Последнее было весьма увлекательно.

— Вот, — сказал Никандр с удовольствием. — Подробность. За четыре дня — первая.

Записывать он ничего не стал. Он её прибрал — так прибирают чужое: быстро, не разглядывая, разберёмся после.

И вот тут бы ей замолчать.

— Вы пока единственная, кто, похоже, настроен на настоящий разговор. Здешние деканы, ректор — все почему-то видят во мне очередного палача, посланного Советом. Вроде моего доброго друга Дейруса. Но смею заверить: я здесь вовсе не для того, чтобы рубить головы.

Имя он уронил попутно, между двумя любезностями, — как роняют монету, чтобы посмотреть, кто нагнётся.

Айра не нагнулась.

Зато отметила другое: за все дни, что он здесь, имени этого вслух не произнёс никто, кроме него самого. Осенний уехал ещё до каникул, и с тех пор академия обходилась описаниями — «тот», «который был», «с ладаном». А этот сказал прямо, легко и с приязнью, будто речь о человеке, с которым они делят стол.

Может, и делят.

— Вы были на приёме. — Он не спрашивал.

— Меня внесли в список.

— Вас представляли. — Он не заглянул в папку, но интонация была такая, будто заглянул. — Виерна собирала своих коротко. Первый курс, Тень. Из всего курса — вы одна.

Он оставил пустое место после этой фразы. Аккуратное, в один ответ шириной.

Айра положила туда монету — не самую мелкую, но и не из тех, что жалко:

— Не знаю, чем заслужила.

— Вот и я не знаю. — Никандр обрадовался этому совершенно искренне. — Люблю такие места в бумагах. Их всегда кто-то заполнял рукой, и всегда потом оказывается, что рука была не та, которую ждали.

Вторая папка так и лежала закрытой. За весь разговор он её ни разу не коснулся — и именно поэтому Айра о ней и не забыла ни на секунду.

— Скажите, — он чуть подался вперёд, и голос у него стал доверительным, как у человека, который вот-вот пожалуется на начальство, — ректор часто бывает... неточен?

— Не понимаю вопроса.

— Понимаете. — Улыбка. — Я не про характер, адептка, характер меня не касается. Я про бумаги. Сроки, визы, ответы на запросы. Бывает ли, что ответ приходит позже, чем должен, и в нём меньше, чем спрашивали.

Вот, значит, куда мы шли всю дорогу.

— Вы у меня это хотите узнать? Я первый курс, нам даже собственное расписание не выдают.

— Разумеется. — Он откинулся обратно, и в голосе не было ни малейшего разочарования — он и не рассчитывал, он проверял, как она сядет. — Я и не жду, что вы знаете. Мне интересно, что вы думаете. Первокурсники видят заведение со стороны кухни: снизу и очень подробно.