К сараю Верен пришёл первым — за четверть часа до срока, в перчатках. Перчатки были кожаные, чужие, на размер больше нужного, и сидели на нём, как парадный мундир: неудобно и величественно.

Тай стало слышно за полдвора: она на ходу досказывала кому-то, что остальное — завтра, потому что сегодня у неё дело. Слово «дело» она несла, как знамя.

Серак ждать внизу не стал. Он обнаружился у воротины сарая — разминал ладони перед работой, о которой не спорят.

— Ты же принимаешь, — сказала Айра.

— Приму. Внизу. — Он взялся за заднюю петлю. — Дуб глупых не любит. А толковых тут в обрез.

Спорить с мастером о дубе она не стала — тем более что мастер был прав по всем статьям, включая обидную.

Дверь вынесли из сарая в сумерки, открыто, вчетвером. Честнее этого Айра в жизни ничего не делала. Ощущение было непривычное, как новые сапоги: жмёт, но жить можно.

Петли легли, как мерились: передние — Айре и Тай, задние — Сераку и Верену, войлок под узлами, дуб над головой.

— Поехали, — сказала Айра двери.

И дверь поехала. Тай несла свою половину так, будто ей дали подержать поднос. Остальные трое несли вторую половину — втроём, и половина об этом знала.

Дверь нельзя спрятать — значит, дверь надо отдать. Единственное место в академии, где дубовая дверь лежит законно, — мастерская. Там чинят, там дереву и место, а ответчиком запишется мастер. Давешняя кража задним числом становилась доставкой. Оставалось её доставить.

Легко сказать.

Первый раз дверь уронили ещё у ворот сарая: задний левый угол сразу пошёл к земле, где ему, судя по всему, нравилось. Дверь грохнула знатно — двор оглянулся весь.

— Прошу прощения, — сказал Верен двери, поправляя перчатки. — Это больше не повторится.

До середины двора это повторилось трижды.

Дуб принимал удары спокойно: двери было всё равно, где лежать. Страдал Серак — один за всех. При каждом ударе он морщился — не за себя, за дерево. На третий раз молча перешёл к заднему углу и дальше вёл его ладонью — как нетрезвого товарища под локоть.

— Давайте я одна, — предложила Тай. Ей одной всё это давалось легко, и от лёгкости она заскучала.

— Нет, — ответили ей в три голоса и в три одышки.

Гордость у носильщиков была тяжелее двери. Её не уронили ни разу.

Публика, надо сказать, подобралась достойная. Хозяйственный двор к сумеркам и сам был зрелищем, за которое в городе брали бы деньги. Дворня уверовала, что у всякой вещи должен быть ответчик, и снесла к разметке всё бесхозное, что нашлось по углам. Вдоль стены стояла очередь вещей. Стул о трёх ногах — при нём конюх, глядевший на стул с ненавистью давнего знакомства. Ведро — при нём целый сход: ведро было то самое, утопленное. Его так и не достали, и теперь решали, может ли ответчик отвечать за вещь, которая присутствует, но не предъявляется.

Сквозь этот смотр они и волокли свою ношу.

— Дверь, — уважительно протянули от очереди. — Гляди, дверь понесли. К переписи, не иначе: очередь стоять будет — чтоб не дуло.

— Скажешь. Это в баню.

— В какую баню, она дубовая!

— В хорошую, — отрезали рядом, и двор остался спорить о бане.

Версия Айру устраивала целиком: хорошая версия — как хорошая личина, пусть живёт и кормится сама.

А ещё за ними следили. Интерес был, к слову, знакомый: от очереди вещей принимали ставки — уронят у колодца или дотянут до поворота. Когда дверь ухнула у самого колодца, кто-то невидимый охнул с досадой человека, поставившего на поворот.

Будь я по ту сторону — первой бы ставки принимала. Но я по эту. И по эту сторону, между прочим, обидно.

У поворота к складам ноша разом полегчала.

Айра оглянулась. Сзади, у самого торца, шёл Арден и нёс — как шёл, так и нёс: просто, удобно, голыми ладонями по дереву. Когда он успел взяться, как она его уговаривала и что он на это ответил — из памяти пропало напрочь. На этом месте лежала опрятная пустота, как после хорошей уборки: чисто — и не спросишь, куда что делось. Айра поворочала эту пустоту так и этак, ничего из неё не выжала и решила считать, что договорились.

Пятой петли не было. Арден не жаловался.

А шагов через двадцать дверь, наоборот, налилась. Не «стала тяжелее» — налилась: разом, вся, будто внутри дуба кто-то открыл погреб и его залило. Верен охнул и сменил хват. Тай повела плечом — проверяя, она ли ещё несёт или уже её несут.

— Стоп, — сказала Тай. — Она потяжелела. Дерево так не умеет.

— Дуб умеет, — авторитетно отозвались сзади, из провожатых. — Дуб к ночи набирает.

Айра оглянулась на дверь — и увидела причину.

Посреди двери, головой на войлочном узле, развалившись во всю свою немалую длину, спал Кот. Чёрный, беззастенчивый, тяжёлый, как два мешка менялы.

Она посмотрела на него со всем значением, какое умела вложить во взгляд. Кот, не просыпаясь, перевернулся на другой бок. Переговоры были окончены.

— К ночи набирает, — веско подтвердила Айра, и с этим смирились: против науки не попрёшь.

Один Арден сзади перехватил пониже — молча, будто так и надо.

Целый день тебя никто не возил, да? И тут такая оказия. Устраивайся, чего уж. Довезём.

Дальше их остановила служба — и первый раз в жизни Айра обрадовалась страже. Молодой стражник заступил дорогу и потребовал объяснить: что несут, откуда взято, кем велено. Спрашивать он был обязан — по новому листу. И по лицу было видно, что лист он выучил наизусть.

И тут через двор, своим вечерним обходом, прошёл ректор.

Он даже шага не сбавил — только повернул голову. Четверо адептов, дубовая дверь торцом в землю, войлок, служебное рвение. И уронил на ходу, как мелочь нищему:

— В починку. Мастеру.

И пошёл дальше — туда, где его, судя по голосам, уже дожидался чей-то спор о тюфяках.

Стражник посторонился с облегчением человека, которому разрешили не думать. Дверь поплыла дальше — законная, с ответчиком, с назначением, с благословением Самого. Кот на ней так и спал: у законных вещей и сон крепче. Айра три дня прятала эту дверь, ночь думала, как её узаконить, день собирала под неё людей. А он прошёл мимо и тремя словами превратил кражу в поручение.

Вот она, настоящая власть: не брать, не прятать, не отпирать — назвать. Назвал вещь — и вещь стала названным. А мы-то, дураки, всю жизнь думали, что главное — руки.

До мастерской оставалось всего ничего — и одна лестница. Боковая, к нижнему двору: длинный прямой пролёт без единой площадки и перила, помнившие лучшие времена.

На третьей ступени перчатка Верена наконец сделала то, к чему шла весь вечер: соскользнула. Задний угол нырнул, передние петли рвануло из ладоней — и дверь пошла вниз своим ходом.

Сама же сказала: поехали. Кто за язык тянул.

Дверь ехала сперва неуверенно, потом с нарастающим интересом, гремя на каждой ступени так, что где-то далеко отозвались лошади. Кот ехал на ней. Проснулся он на середине пролёта. Морду его Айра видела всю дорогу: подобного с Котом не случалось за всю его невозможную жизнь, и виноватых он уже наметил — всех.

Внизу дверь стукнулась о стену, развернулась и легла. Кот сошёл с неё походкой оскорблённого достоинства, обвёл лестницу взглядом, от которого у Айры завяли уши, — и исчез. Не ушёл, а именно исчез: было — и не стало.

Дверь после этого разом полегчала. На вид — тоже.

— Во! — крикнула снизу Тай, добежавшая первой. — Отпустило! Говорю же: к ночи набирает, к росе отдаёт.

Наука пополнилась, и спорить с ней было уже бесполезно.

Хуже было с другим: с лестницей. Дверь лежала внизу, путь лежал наверху, и одно с другим не сходилось никак.

Арден посмотрел на дверь. Потом на лестницу. Потом ещё раз на дверь — внимательно: начало у этой работы было видно, а конца — нет.

— Мне пора, — сообщил он. — Дела появились.

Появились они, по всем приметам, вот только что — прямо здесь, между дверью внизу и лестницей наверху. Какие — он не уточнил, а спрашивать никто не стал: с делами не спорят. А когда он ушёл, не поймал никто: там, где он стоял, просто стало свободно. Давно ли — никто бы не поручился.