Затаскивали дверь в два приёма: на середине подъёма она выскользнула и съехала на исходную — убедиться, что урок усвоен твёрдо. Со второго приёма лестница кончилась. Верен стянул перчатки и посмотрел на них, как на предателей, которым доверяли с юности.

У спуска в полуподвал случился затор. Дверь шла в проём впритирку, ступени были стёсаны поколениями ног. И на третьей снизу Верен, шедший задним левым, начал считать.

Он считал вполголоса, для себя, но в узком колодце лестницы слышно было всем:

— Плечо подъёма — семь ступеней, перехват на площадке... На прямом ходу — восемь рук, впритык. На лестнице — десять: две пары на весу, пара на перехвате, пара страхует снизу — и пара сменная, потому что на лестнице руки горят. Меньше десяти её не взять. Никак.

— Кого — её? — не поняла Тай.

— Ношу такого класса. Любую. Это не про дерево, это про вес и проходы. Я посчитал.

Он посчитал, и ошибки там не было ни одной.

Внесли, однако, в восемь. С трудом и душевными травмами.

Мастерская приняла дверь, как хороший порт принимает битое штормом судно. Сразу нашлось место у стены, сразу нашлись клинья. Серак обошёл её кругом с лампой. Дерева он в ней уже не видел — видел работу.

В дверь — входную, была у мастерской и такая, попроще, — спиной вошла Тай, с котелком и стопкой мисок от Марги. Доставка у Тай кончалась ужином. То, что ужин они прекрасно провели ещё до всего этого приключения, дела не меняло: после такого путешествия второй ужин был необходим всем и каждому. По мастерской, поверх воска и железа, поплыл дух жареного лука, и обмеры сразу стали казаться делом второй важности.

Миски пошли по рукам. Одна осталась.

Тай посмотрела на неё, на вход, снова на миску — и поставила её на край верстака, ближе к выходу.

— Остынет — съем. — И вопрос был закрыт.

Сама Тай устроилась на верстаке, с ногами: право на верстак она сегодня отработала.

Верен стоял у стеллажа со стопкой чужих чертежей, которую сам же чуть не уронил. На лишнюю миску он посмотрел долгим взглядом человека, у которого не сходится итог. Потом перевёл взгляд на собственные перчатки и промолчал.

— Я обязан заметить, — Верен пристроил наконец чертежи на стеллаж, — что мы не собираемся в мастерских. С зимы.

— А мы не собираемся. Мы чиним.

— Теперь — да, — отозвался Серак от двери. Лампа в его руке шла вдоль косяка, от скола к сколу, нигде не задерживаясь надолго: выбор был богатый. — Утром чинить тут было нечего. Несли целую. Принесли... что принесли.

Речь у Айры была заготовлена ещё с ночи, между четвёртой петлёй и сном: с зачином, с расстановкой, с одной скупой похвалой под конец. Хорошая речь, на сытых и свежих. Сытые нашлись, свежих не было, и Айра выждала, пока миски опустеют хотя бы наполовину.

Потом встала и начала — торжественно, как, по её понятиям, полагалось открывать военные советы:

— Господа. И дамы.

Господа и дамы ели.

— Я собрала вас здесь, потому что нам поручили очень важное дело — обокрасть академию.

Она готовилась к чему угодно: к тишине, к уроненной ложке, к «ты в своём уме?». Не понадобилось и это. После сегодняшнего вечера ограбление прозвучало буднично, как приглашение поработать, — может, потому, что им оно и было.

— А что берём? — спросила Тай, не отрываясь от миски.

— Одну вещь.

— Какую?

— Не нашего ума дела.

— Погоди. — Вот тут Тай оторвалась. — Красть — у академии? Мы же в ней живём.

— В этом и удобство: далеко носить не придётся.

— Носить, — повторила Тай. Слово за вечер заметно потяжелело.

— Недалеко, — надавила Айра на главное. И Тай кивнула — так, как кивают доводу, который не столько убедил, сколько добил.

— Ну а знаем-то мы про это дело хоть что-нибудь?

— Три вещи: где лежит, какая дверь её стережёт и кто её вынесет. — Айра отсчитала их на пальцах, по-рыночному, чтобы видел весь ряд. — Первые два знания мне достались даром. Третье... мы проверили сегодня.

— Это мы, — вполголоса перевела Тай Верену.

— Мы точно справимся? — спросил Верен и покосился на дверь — со значением, которое дверь за вечер честно заслужила. — Нас вообще... хватит? — Под ответ, судя по голосу, у него уже была заведена строка.

— Соберёмся — посчитаем.

Строка осталась незаполненной. Верен пережил это молча — сегодня далось легче обычного: с арифметикой они с вечера были в ссоре.

— Теперь — где. — Стоять торжественно сил уже не было, и Айра села на верстак рядом с Тай: в конце концов, сидя врут меньше — пусть видят. — Лежит оно под академией. Глубже подвалов, глубже всего, что вы знаете. И стережёт его дверь.

— Ещё одна, — сказал Верен голосом очень уставшего человека.

— Эта — другая. — Вот тут в её голосе впервые за весь вечер появилось чувство. — Эта — красавица. Плита в камне: ни петель, ни скважины, ни замка... да подождите вы!

Все, подобно Ардену, вдруг резко вспомнили, что у них есть важные дела, которые совершенно не терпят отлагательств.

— Мы не будем красть ещё одну дверь. Тем более каменную. Её мы просто откроем. Украсть надо будет то, что за этой дверью.

Дела разом куда-то испарились.

— А эту мы тогда зачем весь вечер носили? — Тай кивнула на дверь у стены.

— Эта — учебное пособие. — Айра похлопала её по дубовому боку. Пособие выглядело как после первого урока. — Настоящую открыть — самое простое место всего дела: приложился и стой красиво. Работа начинается после. Вещь надо вынести. Наверх.

— По лестницам, — сказал Верен. Слово встало у него в один ряд с «носить».

— По лестницам. В темноте. И так, чтобы ни одна душа не спалила ни нас, ни её. — Айра развела руками. — Я всю жизнь выносила то, что прячется в рукав, в сапог и за пазуху. Эта в рукав не пойдёт. Такое с первого раза не делают. Такое ставят, пока не станет скучно. На настоящей не порепетируешь — вот и будем гонять эту, пока не заездим до дыр.

На «гонять эту» Верен закрыл глаза. Судя по губам, он что-то считал, и это были не ступени.

— Сегодня, к слову, была первая репетиция, — добавила Айра. — Все справились.

— Справились, — повторила Тай. Это слово понравилось ей ещё меньше, чем «носить». — Это — «справились»?

— Дверь на месте? На месте. Все целы? Целы. По меркам первых репетиций — блестяще. — Айра пожала плечами. — На второй уроним всего два раза. К десятой понесём, как полное ведро: скучно, тихо, и никто во дворе не обернётся. Вот тогда и пойдём вниз.

— Предупреждать надо, — заключила Тай с уважением.

Молчание вышло рабочее, не тяжёлое. Трое раскладывали услышанное, каждый по-своему, и у всех троих это выглядело как отдых.

Серак не спросил ничего — Серак уже работал. Пока остальные препирались со словами, он снял с гвоздя фартук и выбрал брусок. И повёл им по самому глубокому из сколов — неторопливо, по волокну, как гладят ушибленное место. Дверь пробыла в мастерской час — и уже была его.

И тут Айра поняла то, что весь вечер стояло рядом и ждало, когда его заметят: весной у Серака выпуск. Последний год, единственный, целиком собственный. И первый вечер этого года он тратил на чужую дверь с чужим дном — не спросив даже, какое оно, это дно. Правило «не спрашивать» работало у него в обе стороны.

Тем и было страшно.

— По петлям не скажу, пока не вскрою короб, — сообщил Серак не то ей, не то двери. — Ложа под ладони размечу с тебя. Верхнее — с кого?

— Верхнее — выше. Разметь на вырост.

Серак кивнул и разметил на вырост. Вопрос, с кого именно «выше», не прозвучал — и не прозвучит, она знала.

Оставалось раздать работу.

— Серак — дверь. Хотя это вы уже и сами видите. — Видно было: дверь стала его с той минуты, как легла на клинья. Раздавать оказалось легче, чем просить, — с каждым словом дышалось свободнее. — Ответчиком по ней перед сверкой стоит он: мастерская — единственное место, где эта дубина законна. А чинить её теперь, спасибо нам, есть что — так что даже врать никому не придётся. Верен — низ. — Она вынула из-за пазухи ключ и положила на верстак перед ним: простой ключ, стёртый, с бородкой в три зуба. — От сухих кладовых первого яруса. Смотритель отобрал его мне с кольца на ощупь, не глядя, — я такое видела раз в жизни. Твоя работа — ходить. Законно, с ключом: выучить, когда внизу пусто, где слышно, где глухо и как ходит смотритель. Ногами выучить, не с чужих слов.