— Передам.

— Слово в слово.

— Слово в слово, — пообещала Айра.

Отт кивнул и пошёл к двери, снимать первокурсников с «прочего», потому что колокол уже ударил, а на «прочем» после колокола сидеть было не положено. Верен посмотрел ему в спину, потом на неё.

— Он тебе велел передать тебе, — уточнил Верен. Он любил, чтобы всё было уточнено.

— Слово в слово.

— Передашь?

— Как вернусь.

Пока Отт знал людей по списку, у неё в академии было два места, и на обоих жилось спокойно. Завтра останется одно: с утра, первое в отдельном списке, при машине.

Она подняла глаза на Ковшового. Иней на нём уже начинал таять — солнце дошло до плеча, и с меча капало. Он стоял, где стоял, и смотрел на кузню, и на короб за стеной кузни, и, если верить Верену, был к этому коробу ближе на ладонь с лишком, чем вчера.

— Не спеши, — попросила она его. Тихо: во дворе не оборачивались только на тех, кто говорит с вёдрами и с камнем. — Мне ещё завтра при машине стоять. Успеешь мне голову открутить.

Ковшовый не ответил. Ему было некуда торопиться: он и так шёл.

Тень вернулась к обеду, как и было записано у Отта, — только Отт записывал людей, а вернулось нечто другое.

Айра услышала это раньше, чем увидела: от ворот шёл скрип. Мерный, основательный, знакомый до последней доски — только в прошлый раз досок при этом скрипе не было. Она бросила вязанку у поленницы, вытерла руки о фартук подручной и пошла к воротам — не по делу, а потому что все шли.

В воротах сидел Гурт. Виден, усат и на этот раз, кажется, не рад ни тому, ни другому. Усы у него за эти дни отросли ещё, если такое вообще возможно, и торчали в обе стороны с обидой на весь свет. А под ним была телега. Не пустое место, не воздух, на котором сидят, — телега: доски, борта, колёса, капуста под рогожей. Серая от дорог, кривоватая на левый борт — та самая, обыкновенная, какой она была всю жизнь, пока в неё не провалилось кольцо. На ней ехала Тень: Ним с мешками, Юст с «Положением», и на самом краю, у заднего борта — настоящего, из досок, — адептка Сол. Спина прямая, ящик под мышкой, воротник поправлен, как она сама бы поправила. Айра посмотрела на себя со стороны и в который раз убедилась: со стороны она выглядит прилично — даже, поди, слишком. Кейра держала её лучше, чем она себя.

Виерна сидела впереди, рядом с Гуртом, на козлах, как на кафедре, и смотрела вперёд.

Стихоплёт в нише повернул голову со своим склепным скрипом — к возчику. На телегу он глядел дольше, чем на людей: в прошлый раз она въехала к нему на ничём, и строфа встала на полуслове — не на чем было прибыть. Теперь было на чём.

— О ты, кто прибыл к нам в вечерний час, — начал он с того самого места, где остановился в прошлый раз, будто и не было этих дней, — усатый странник! — на возу. Как раз.

Тот воз я вижу — и скажу без всяких фраз:

он крив на левый борт. Но виден. Вот и сказ.

Гурт снял шапку. Не из почтения — по опыту: возчики у этих ворот знали, что бывает с теми, кто едет под приветствие.

— А что кривой… — начал он.

— Не отвлекайте! — Каменная голова повернулась от возчика к седокам. Воротившихся с дороги он встречал коротко, по своей мерке, — двумя строками, как встречал когда-то обоз из столицы, — и отмерил их теперь, для порядка, пересчитав глазами: — Четверым, кто в поле был и воротился в срок, — привет. И ужин. И урок.

— Пятеро! — крикнул воздух над телегой. — Я тут!

Голос был Тевра. Тевра не было.

Стихоплёт поглядел на то место, откуда шёл голос, долго, как глядел когда-то на неё саму, — и, ничего там не найдя, выпрямился обратно в статую.

— Голос без прибывшего, — сообщил он воротам. — Недостойно.

Ягода взяла с места, телега въехала — скрипя, как всегда, только теперь было видно чем, — и стала посреди двора, у поленницы. Все, кто был во дворе, подтянулись посмотреть, и не на Тень: Тень из поля возвращалась и раньше, а телега Гурта в последний раз стояла посреди этого двора пустым местом, и капусту снимали с пустого места. Теперь на неё можно было показать пальцем — и показывали.

— Вот она.

— Обыкновенная.

— А ты чего ждал?

— Ты говорил, что она из золота!

— Так это ты говорил!

— Ой, да замолчи ты уже…

Сидевшие на двери привстали. Дисциплина не привстала: у неё была должность.

Первой сошла Виерна — с телеги на брусчатку, не глядя под ноги: сходить с воздуха она за эти дни привыкла, а доски под ногами приняла как должное — и тут же стала считать своих. Она всегда считала своих, и всегда молча.

— Ним. Юст. Сол.

Три головы кивнули. Виерна посмотрела на пустое место у заднего борта — на вдох дольше, чем смотрят на пустое место.

— Тевр.

— Здесь, госпожа декан!

— Где?

— Здесь. Вот. — Воздух у борта, по всему, помахал рукой. — Я тут всё время был. Я просто…

— Личина, — определила Виерна. Голоса она не повысила — она его никогда не повышала. — Метод засчитан. Снимайте.

— Не снимается, госпожа декан.

— Тогда работайте над этим. До сего момента — приемлемо.

И пошла к Корпусу, не оборачиваясь. «Приемлемо» она произнесла так, что Ним поёжилась, а Юст полез в «Положение» — искать, что положено за «приемлемо» при возвращении из поля. Айра стояла у поленницы с вытертыми руками и старалась не понимать раньше всех.

Понимать, впрочем, было что.

— Он моё кольцо надел, — объяснил Гурт двору с козел. Двор на этот раз видел разом и козлы, и кто на них сидит — такого с Гуртом тут ещё не бывало. Обиженно объяснил — по-соседски: занял и не отдаёт. — Кольцо на нём — стало быть, его и не видать. А телега моя без кольца. Вот она, вся. — Он хлопнул по борту, и борт на этот раз отозвался как положено, деревом. — Кривая, правда. Он вон с ворот разглядел. Всю жизнь прямая была.

— Я не надевал! — возмутился воздух. — Я примерил. Чтобы не потерялось! Оно же у него под капустой который день валялось, а он ходил грустный, а я подумал…

— Ты подумал, — согласился Гурт. — Вот оно тебе и скакнуло.

— Я его отдать хотел!

— А оно тебя взяло.

Дальше история вышла целиком — из воздуха, с обидой и подробностями, как выходят все истории Тевра. На привале Гурт сидел у колеса и вздыхал. Вздыхал он про то, что его теперь видит жена и видит Ягода, и Ягода косится, а раньше не косилась, а кольцо где-то тут, под капустой, только телега нынче не его, а сама своя, и рыться в чужом он не станет. Тевр послушал, послушал и полез под капусту — по доброте, как-никак. Вот и всё, что было.

Ну конечно. Если во всей округе есть одна вещь, которую трогать нельзя, Тевр найдёт её по доброте. Он у нас так устроен. Просто чудно устроен.

— Отстань от него, — посоветовал Гурт. — Оно само сходит, когда отстанешь. Я вон сколько снимал. Перестал тянуть — сошло.

— Я не могу отстать! — Голос Тевра дрогнул. — Оно же ваше! Я вам его сейчас…

— Не надо мне сейчас. Ты его сейчас не снимешь. Ты его хочешь снять — вот оно и держит. Палец у него жадный, а у тебя честный. Плохая пара.

Двор слушал это, как слушают проповедь: с уважением и не понимая ни слова. Кто-то потрогал воздух над задним бортом — воздух отдёрнулся и попросил не лапать.

Сол сошла с телеги в этот самый шум — ступила на брусчатку, поправила воротник и пошла не к Корпусу, а к поленнице, той походкой, которую Айра в себе не замечала, пока Кейра не показала ей со стороны. Двор не обернулся: двору хватало Тевра.

— Снимаю, — проговорила Кейра, не разжимая губ. — Вовремя.

И протянула ящик. Айра взяла его — свой ящик, свою должность, свои дни, прожитые кем-то другим, — и он был тяжелее, чем она помнила: Кейра, видно, ничего из него не тратила. Фартук подручной она стянула через голову и сунула в поленницу, между рядами: подручной он ещё пригодится, если та когда-нибудь вернётся. Воротник — двумя пальцами, коротко, от горла. Всё, она была Сол. Платье под фартуком за эти дни изгваздалось так, будто она и правда все эти дни ночевала в поле, — ну и хорошо: где ещё смотрительнице так изгваздаться, как не в поле.