— Потому и не прошу верить: слово — товар порченый, я бы сама не взяла. Проверим. Совру — вы потратили четверть часа и разглядели самозванку. Не совру — будете знать, что везёте домой и что собирались достраивать. Вам выгодно в обоих случаях. Посчитайте.

Молчала Альена Кер долго и удобно — как молчат хозяева, у которых из собеседников только время, и то своё. Айра просидела это молчание всё, с прямой спиной и скучным лицом. Это она умела. Спасибо прежней жизни: покупатели, у которых горит сделка, любят разглядывать продавца не спеша.

Потом хозяйка отвернулась к дверям и распорядилась — не повышая голоса, потому что в этом крыле её голос носили стены:

— Истопника — сюда.

Согласилась она быстро — быстрее, чем положено недоверчивым. Айра сложила и это: хозяйке самой не терпелось поглядеть. С того самого дня не терпелось, как сама и показала ей истопника.

И, уже снова к Айре, не меняя голоса:

— Я полагаю, вы понимаете, что ставите на этот табурет.

— Понимаю. — Айра не двинулась. — Себя.

Сарна привели скоро — он был готов, как бывают готовы вещи: одет в дорожное, чист, при узелке, увязанном чужой аккуратной рукой. Не хватало только ярлыка на шнуре.

— Звали? — Он оглядел залу с порога и всем в ней остался доволен: лампами, холодом, табуретами. — А я уж собрался. В дорогу, сказали. Повидаю, стало быть, места. Давно собирался.

Никуда он не собирался — ни давно, ни вчера. Но печаль была в том, что не врал: у него и вправду всё складывалось замечательно. У него всегда всё складывалось замечательно — с тех пор, как его подобрал добрый дом.

Айра кивнула ему на табурет:

— Посидите. Разговор есть.

— Это можно. — Он сел на второй табурет охотно, по-соседски, положил узелок на колени. — Тепло тут у вас.

Тепла в зале не было ни на медяк. Айра сглотнула. Одну вещь она всё-таки собиралась у хозяйки попросить:

— Мне нужна помощь. Одна. Она добежит сама — только позвать.

Альена молча повела подбородком к окну: зовите.

Створка поддалась со второго раза — рамы в крыле стояли честные, вековые. В лицо пахнуло ночным двором: тьма, мокрый камень, где-то у конюшни фыркала лошадь. Айра набрала воздуху и позвала — громко, как велели, во всю дурь:

— Та-ай!

Двор промолчал. Потом, далеко, на кухне что-то грохнуло, хлопнула дверь — от души, как умела хлопать только одна дверь в академии, — и по камню, приближаясь, кто-то затопал. Быстро. Очень быстро. Говоря «прибегу быстро», Тай не льстила себе ни на волос.

В залу она вошла через полминуты — в фартуке, руки по локоть в муке, уже всё посчитав с порога: хозяйку у камина, человека с узелком на табурете, Айру у окна. Вопросов у Тай не было ни одного. Она молча вытерла руки о фартук — мука пошла облачком, единственным белым и тёплым во всей этой зале, — и встала рядом.

— Я быстро, — сообщила она не то Айре, не то зале. — Тесто добежит само. Оно у меня приучено.

Айра понизила голос:

— Мне нужен твой жар. Долго и небольно. Как замок греют.

— Замки я люблю, — согласилась Тай.

О том, что жар у неё с зимы вполсилы, в зале знали только они с Тай — и молчали обе, одинаково.

Айра подошла к Сарну и присела перед ним на корточки — так, чтобы глаза вровень.

— Ворот расстегните.

— Это зачем? — спросил он без тревоги, с одним любопытством, и уже расстёгивал: человеку, у которого всё замечательно, прятать нечего.

Под ключицей, на палец ниже ворота, кожа была как кожа. Айра положила ладонь — и ладонь легла в холод. Не в холод остывшего тела — в холод отсутствия: где у живого человека гудит и греет, у этого было пусто и опрятно, как в выметенной комнате. Она знала эту пустоту вплотную ещё с хлебного развоза, с корзины, — но одно дело пройти мимо колодца и другое — наклониться над срубом.

Работаем. Как учили. И не спрашивай, кто учил.

Она позвала — коротко, на один вдох, не глубже: только глянуть, где у этой работы начало. Тьма пришла послушно, легла на кончики пальцев — и на этот вдох она увидела то, что было вместо человека: серый плотный шов, старый, слежавшийся, стянутый стежок к стежку без единого зазора. Вязал его кто-то холодный и очень умелый. Начало пряталось под левой ключицей, у самого края, — там, где начинают все, кто хочет закончить быстро.

Расплата не замешкалась: в ушах, тонко, на одной ноте, завёлся звон. Быстро нынче подавали счёт — один гость старшей крови, а берут, как за целый приём.

— Здесь, — велела она вслух. — Тай. Грей вокруг моих рук. Не жги — грей.

Ладони Тай легли Сарну на плечи с двух сторон, и от них пошло — щедро, широко, как от хорошей печи, которую топили с утра. Сарн заулыбался было привычно, всем довольный, — и вдруг перестал.

Жар доходил. Первый раз за всю его здешнюю жизнь — доходил.

Айра взяла первый стежок.

Он не шёл. Он прирос — не к коже, к годам: работа, которую носят долго, обживается в человеке, как гвоздь в стене обрастает извёсткой. Она потянула не пальцами — от плеча, крупно, как учили тянуть сквозь глухую воду, и стежок подался с неохотой, с какой открывается дверь, которую заперли навсегда и в этом были уверены.

Дальше пошло. Медленно. Стежок, ещё стежок — тем же порядком, каким вязали, след в след чужой холодной руке. Нить выходила наружу серой, тусклой, тяжёлой, как мокрая бечёвка, и с каждым стежком её приходилось брать толще: у камина, в четырёх шагах, стояла старшая кровь, и при ней всякая чужая работа никла, а её собственная — дорожала. Про это ей никто не рассказывал дважды. Это она знала на вкус.

Звон набирал. Следом, не спросясь, в виски вошла ломота — тупая, давняя знакомая. Айра сбавила. Ломота не сбавила.

Перо за подкладкой стало горячим.

Не тёплым — тёплым оно было с зимы. Оно грелось теперь, как бок кружки, которую только налили. Такой жар значил одно-единственное — ей объяснили это в тот день, когда вручали перо, — и думать об этом сейчас было некогда, и не думать не получалось тоже.

Потом. Всё потом. Держи нить.

Пальцы начали стыть — все разом, от кончиков, честно: платили ей тут же, не отходя, её же собственным теплом. Тай, не спрашивая, придвинулась ближе. Жар её шёл теперь и на Айру тоже, но этот холод был не из тех, что греются, — он был расход, а не простуда.

Альена Кер стояла у камина и смотрела. За всю работу она не переступила с ноги на ногу ни разу, не спросила ничего и не подошла ни на шаг — смотрела издали, как смотрят на урок, который того стоит. Айра её не видела — ей было не до того, — но взгляд чуяла спиной: тот самый, зимний, каким смотрят на стрелку весов, не на живого человека. Зимой стрелка ей не досталась. Сегодня — пусть смотрит: сегодня взвешивали её цену, а цену свою Айра знала.

Верхняя губа стала тёплой и солёной.

С платком к носу она успела раньше, чем закапало, — выучка была свежая. Платок был не тряпица: добротный, с чужой буквой в углу, из того кармана, где у неё жили долги. Она собиралась вернуть его чистым. Из рук в руки, как возвращают такие долги. Прижала — и старая ткань взяла красное послушно, как своё: ей было не впервой.

Платим за плетение кровью. А я её и кровью из носа. Дерут две цены, получается.

Колкость пришла сама, по привычке, и на неё ушло меньше сил, чем на стежок. На том и держались.

Последние стежки она брала уже в звенящей мгле, наполовину на ощупь. Нить шла из-под пальцев тяжело и вся — целиком, без остатка, до последнего стежка, того, которым чужую работу когда-то закончили. Потом под ладонью не осталось ничего. Ни шва, ни пустоты. Под ладонью было тепло — обыкновенное, человеческое, какое даром достаётся каждому, кто сидит близко к печке.

Айра отняла руку и села на пол, прямо там, где сидела на корточках. Так было надёжнее.

Сарн сидел на табурете очень тихо. Улыбка, с которой он вошёл, ещё держалась на лице — по привычке, как держится побелка на брошенном доме, — а потом сошла, и стало видно человека.

Он поднял руки и посмотрел на них — долго, с обеих сторон, как смотрят на вещь, которую тебе вернули после многих лет: твоя, а отвыкла. Пошевелил пальцами. Пальцы слушались.