Одна школа. У неё и у того ночного мастера, выходит, была одна школа.

К себе она вернулась тем же краем тени и уже у крыла, сама не зная зачем, посмотрела вверх, на знакомое окно.

Окно было тёмное.

Ир. В снегу.

К завтраку академия гудела — низко, вполголоса, как гудит улей, в который постучали. В таком полугуле ложки звякали о миски неприлично громко. В обычное утро их не было слышно вовсе — и непривычнее всего было именно это.

Овсянка была горячая, с маслом, и есть её было странно: ложка работала, а вкуса не было.

Вокруг торговали версиями, и Айра слушала, как слушают торг у чужого прилавка: кто сколько даст.

— На спор полез, — давали дёшево с края стола. — На стену, ночью. Сорвался, ну и всё.

— А спорил-то с кем?

Спорщика не нашлось — ни за этим столом, ни за соседними. Цену никто не поддержал, и её сняли.

— Белые деревья, — давали дороже, шёпотом и наискосок. — Он в рощу ходил, мне пятикурсник говорил. А кто белое дерево тронет, за тем оно само...

— Да иди ты со своими деревьями!

— А чего тогда ни раны, ни крови? — Голос был совсем молодой и сам не рад своему вопросу. — И лицо, говорят, спокойное. Лежал, будто спит.

Вот это на торге не пошло. Дорогой товар, неудобный: все посмотрели в свои миски, и разговор сам собой перескочил на пересдачи.

Старшие в торг не входили вовсе: молчали и берегли вопросы.

— Ир — который? — спрашивали через стол у знающих. — Дайн? Кейра?

— А кто их разберёт? Их живых-то не разбирали. Тихие, говорят, были — что один, что другая.

Тут не соврали.

— Замёрз, — повторил Юст в третий раз. Ему никто не возражал, и это его, кажется, беспокоило больше всего. — Ночью. Так говорят.

Замёрз. Конечно, в десяти шагах от корпуса.

Тевр молчал всерьёз: короб стоял у ног забытый, а хлеб он с утра носил на дальние столы просто так, без записи. Потом всё-таки открыл тетрадку, отыскал страницу и стал вычёркивать строчку — долго, старательно, в несколько черт, хотя строчка была короткая.

Айра не спросила. Тевр сказал сам, не поднимая головы:

— Свечи. Он третьего дня заказывал свечи, потемнее. Говорит, у сестры от светлых глаза устают, а она же читает по полночи... — Тевр закрыл тетрадку и посмотрел в стол. — И кому теперь эти свечи.

Ответа не было. Не водилось тут такого ответа.

Дайн. Дайн — в снегу.

Имя встало на место, как ключ в чужой замок: с усилием и до конца.

— Кто-нибудь видел Кейру? — спросила Тай.

Никто не ответил.

Кейра нашлась после завтрака, в нижней галерее.

Живая. Это Айра увидела первым. Остальное пришло следом: Кейру вели в сторону лекарской — впереди стражник, за плечом — Виерна. Декан держалась на полшага сзади, как ходят не начальники, а провожатые, и у двери, не дожидаясь стражника, сама открыла перед Кейрой створку.

Кейра шла прямо, точно, глядя перед собой. Они с братом были близнецы, один человек в двух экземплярах, — и теперь этот человек шёл по галерее. Один.

Айра стояла у стены, пока они не прошли, и молчала со всеми вместе. Ей было что сказать — но некому: стража спросит «откуда знаете, адептка», и правильно сделает, что спросит.

Молчать она умела. Просто впервые за долгое время это умение было ей противно.

А занятий никто не отменял. Академия вообще, похоже, не умела отменяться: колокол бил своё, двери хлопали. Вполглаза, вполуха — а на посту. Вся в того ночного стража у жаровни.

Запись на пересдачи открыли в полдень, у дверей учебной части, и очередь встала раньше записи: первый в ней стоял со вчерашнего вечера.

Тот самый, с одеялом. За ночь он оброс узелком, кружкой и почтением соседей и теперь выглядел так, будто жизнь удалась. Очередь за ним тянулась вдоль стены до поворота: сессия собирала свою дань со всех трёх факультетов, и в хвосте уже спали по очереди — двое спят у стены, третий держит места, потом сменяются. Уклад очередей был старый и сбоев не давал.

Подошёл кто-то с Клинка, спросил, за чем стоим. Ему сказали: на пересдачи. Он подумал, сказал «а» — и остался: из хорошей очереди не уходят, раз стоят — значит, дают.

Айра встала в хвост и приготовилась стоять долго. По ногам из-под дверей тянуло сквозняком, от чужих полушубков пахло мокрой шерстью, стена за спиной забирала тепло, как умеет только зимний камень. Стоять она умела — это тоже наука, уличная: не переминаться, не вздыхать, дать глазам работу. Глаза работали сами. Через одного человека от неё, у стены, стоял парень — и что-то в нём было неправильное на тот особый лад, от которого у неё чесались лопатки.

Стоял он хорошо. Слишком хорошо. Никто не умеет так стоять в очереди — без скуки, без нетерпения, с тихим достоинством. Спешить ему было некуда — и чувствовалось, что давно. И одет он был не по сезону: в осеннее, лёгкое, без шапки. И иней на плечах у него не таял.

Впереди возникло движение: Ним. Она шла вдоль очереди от дверей, и губы у неё шевелились. У хвоста она остановилась, закончила счёт и объявила — никому и всем, тоном итоговой описи:

— Нас тут четырнадцать. А стоит — пятнадцать.

Очередь зашевелилась и пересчиталась. Очередь была согласна на четырнадцать. Пятнадцатого начали искать глазами — и найти не могли, потому что глаза у людей устроены милосердно.

Ним нашла. Подошла к парню в осеннем и посмотрела на него снизу вверх, сурово, как ревизор на недостачу.

— Вас тут не стояло.

Парень поглядел на неё без обиды.

— Я занимал, — сказал он тихо.

— Когда?

— Осенью.

Очередь притихла. Осенью запись была: её открыли, набрали и отменили в один день — инспекции стало не до зачётов. Списки сожгли или подшили — поди знай. Очередь тогда разошлась.

Вся, выходит, да не вся.

Стоялец. На экзаменах таких Отт разгонял узлом, как голубей с карниза, — но те воровали чужие места. Этот своё выстоял.

— Осенняя запись недействительна, — сказали от дверей.

Куратор Отт подошёл неспешно, с ведомостью под мышкой, и оглядел парня в осеннем без всякого удивления — как оглядывают прохудившийся жёлоб: опять. Парень выдержал его взгляд с достоинством. Достоинства у него было с запасом.

— Запись новая, — сообщил Отт. — Осенняя очередь расформирована. Претензии не принимаются, вопросы, к слову, тоже.

Парень в осеннем подумал. Думал он основательно, как думают о главном.

— Тогда я за ней, — решил он наконец и кивнул на девицу с Архива в конце хвоста. И встал. В смысле — переместился: только что был у стены, а теперь стоял за девицей, и иней на плечах как лежал, так и лежал.

Девица с Архива побледнела и очень вежливо сказала, что можно и перед ней.

Отт открыл ведомость, посмотрел в неё, подумал и ничего не записал. Есть вещи, которых казённая графа не предусматривает.

Вот у кого со смирением всё в порядке. Тай бы взяла у него пару уроков.

Шутка пришла и легла, как ложатся краденые вещи, — чужая. Носить её было некуда.

Дайн. В снегу.

Ним прошла обратно вдоль очереди, ни на кого не глядя, но по спине её было видно: она всех предупреждала. Всех. Всегда. Пересчитывать надо всё, и вот вам, пожалуйста.

Поравнявшись с Айрой, она всё же приостановилась.

— Видела? — Без торжества, с усталым удовлетворением: веру её наконец вознаградили. — Восемь заначек, говорили они. Смешно ей, говорили они.

— Никто не говорил «смешно», Ним.

— Все думали. — Ним поправила платок и пошла к дверям, бросив через плечо: — Мысли я тоже считаю.

Смеялись в очереди в тот день вполголоса: беда прошла не по ним, но прошла близко, и все это помнили. Однако смеялись. Живые вообще смешливые — этим и держатся, думала Айра, выводя свою фамилию в новой записи. Перо у писаря было привязано к конторке бечёвкой: от людей, у которых сессия.

Стоялец дождался своей записи со всеми. Писарь, не дрогнув, вывел в графе: «Занимал с осени». Порядок есть порядок.

Уходя, Айра оглянулась. Стоялец стоял за девицей с Архива — довольный: у него снова была очередь. Иней на плечах у него так и не таял, и очередь уже привыкла об этом не думать.