— С возвращением, — сказал Верен и подровнял стопку, чтобы корешок лежал к корешку. — Хорошо, что вы приехали. Я тут посчитал кое-что за каникулы.

— Ты же вроде никуда не ездил? — Тай придвинула ему хлеб.

— Я и не ездил. Я оставался. Каникулы в архиве — лучшее время: никого нет, тихо, никто не мешает.

— И что ты насчитал? — спросила Айра. Просто так спросила, из вежливости.

Зря это спросила. Ведь хороший, тихий, мирный день же был. Могла бы просто «угу» выдать, да и хлебать свои щи дальше. Отбывать резерв, ходить на занятия и старательно делать вид, что вот-вот у неё проснётся канал. Но не-е-е-е-ет...

— Девятнадцать. — Верен сказал это негромко, как называют цену. — Девятнадцать отчислений «по семейным обстоятельствам» за пять лет. И ни одного письма после. Ни одного, я проверил входящие за все пять лет. Люди уезжают домой — и как в воду. Даже за вещами никто не написал. А вещи, между прочим, остаются: год лежат в кладовой, потом их списывают. Я нашёл графу.

Ложка Тай остановилась над миской. Сама Тай дожевала, проглотила — но это была уже тихая Тай, а с тихой шутки кончались.

За вещами возвращаются. Это Айра знала твёрдо, всей своей улицей: человек может не вернуться за долгом, за словом, за кем угодно. За сапогами возвращаются всегда.

— Кому ещё говорил? — поинтересовалась она тем же голосом, каким просят передать соль.

— Никому. Я умею молчать. — Верен подумал и уточнил: — По большей части.

— Вот и помолчи ещё. Не здесь.

— Понял. — Он придвинул миску, зачерпнул и добавил, уже в щи, тише прежнего: — Она пять лет лежала на самом виду, эта цифра. Никто не заметил. Я цифры замечаю.

На самом виду — место надёжное. Уж кому знать.

Спасать разговор не пришлось: его спас Тевр. Он подошёл с тетрадкой под мышкой и с таким выражением, будто у него в хозяйстве завелась нечистая сила. В сущности, так оно и было.

— Минус три, — сообщил он без предисловий и сел. — Пряника. Вчера был минус один, я списал на усушку. Но никакая усушка не съедает целых три пряника.

— Мыши? — предположила Айра, мысленно проклиная ту самую здоровенную чёрную мышь, которая была замечена у неё под кроватью.

— Мыши крышек тоже не открывают. — Тевр раскрыл тетрадку, где всё уже было записано столбиком, и оглядел стол с надеждой на понимание. — А эти — открывают. Аккуратно. И глазурь выедают с угла. Мышь, которая выбирает, где у пряника глазурь, — это... — Он пошевелил пальцами, подбирая слово, и не подобрал. — Я не знаю, кто это.

— Ценитель, — сказала Тай.

— Вот! — Тевр благодарно ткнул в её сторону пальцем. — Ценитель. Заведётся же такое у честного человека.

Айра сочувственно кивала. Ей было что рассказать про ценителя — пуда полтора живого веса, если по вмятине на тюфяке, — но у них с этим пудом был уговор: она не смотрит, его не существует.

У дверей учебной части, мимо которых шли после ужина, уже сидел первый человек с одеялом: спиной к косяку, узелок под рукой, всё по-хозяйски. Очередь на пересдачи должны были открыть только с утра — он пришёл с вечера. Видно было, что человек этот в своей жизни уже раз опоздал и выводов наделал на всю оставшуюся.

— Уважаю, — понизила голос Тай. — Вот это, я понимаю, смирение. Не то что у некоторых.

— У кого это у некоторых?

— Не знаю. У меня? У тебя? У Верена? Да, вот у него со смирением проблемы явно посильнее моих.

— У Верена? — искренне удивилась Айра.

— Ага. Он нам всем ещё жару задаст, уж я-то в этом разбираюсь.

Резерв никто не отменял, и в семь она поднялась в приёмную. Сходила бы, положим, и без всякого пункта — но этого она себе пока не говорила. Самообман — самый честный из обманов.

Дисциплина спала на подоконнике, заняв его от косяка до косяка. Вчера явка Айры заслужила один приоткрытый глаз. Сегодня не заслужила ничего: подумаешь, ходят тут каждый вечер.

Айра расписалась в журнале. Роспись «Сол» за осень отросла, заматерела и обзавелась хвостом — из всего, что она навыдумывала в первый день, роспись удалась, пожалуй, лучше всего. Возможно, стоило бы даже вырвать эту страничку и повесить на стену, как образец идеальной подписи. Хотя порча уже второго журнала явно не пойдёт на пользу её деловой репутации. Так что идея признана блестящей, но пока отложена до лучших времён.

А дверь кабинета тем временем была приоткрыта — на ту же ладонь, что вчера.

— Адептка Сол. Присутствие можно отбывать сидя.

Стул для ожидающих стоял в приёмной у стены — и не там, где вчера: на шаг ближе к лампе, туда, где светлее. Айра отметила это, села и никак не стала себе объяснять.

Достала библиотечный том по истории — толстый, казённый, с чужими закладками. Лектор Эйн, письменный, четыре дня.

Час резерва шёл, как идёт снег: тихо и не мешая. За дверью скрипело перо. На подоконнике посапывала Дисциплина. Страницы переворачивались — его толстые, слышные даже отсюда, её тонкие. Раз в страницу-другую её задевал из-за двери взгляд — короткий, поверх бумаг: на месте, цела, не голодная. Так свиней во дворе обычно пересчитывают.

Пересчитал. Сошлось.

Ближе к восьми перо за дверью остановилось, и Айра узнала эту тишину: у тишины был подготовленный вид.

— Знаю, — сказала она, не поднимая головы от книги. — «Надеюсь, первый учебный день прошёл без происшествий, адептка Сол». Прошёл. Отвечаю заранее — а паузу можете потратить на что-нибудь ещё.

Тишина за дверью удлинилась. Самую малость, на ноготь, — но там определённо что-то пересобирали.

— Я собирался спросить другое.

— Что же?

— Тепло ли в западном крыле?

Айра покосилась на дверную щель. В щель было видно немного: угол стола, рукав, перо. Перо писало прилежно, как первый ученик.

Заменил. На ходу заменил — и даже не поморщился.

— Тепло, — сказала она.

— Хорошо. — Судя по звуку, перо добралось до новой строки. — Зимой это выходит не во всех крыльях. Пишите вашего лектора Эйна, адептка. У вас четыре дня.

Про четыре дня она ему не говорила.

В восьмом часу из-за двери сообщили, что резерв на сегодня исчерпан. У порога Дисциплина всё-таки приоткрыла один глаз, жёлтый и нахальный, и довела её взглядом до самой двери: пересчитала на выходе.

Через двор она пошла, как ходила всегда, — стороной от света.

И на полпути поняла, что двор не такой, каким был вчера.

У западной стены горели огни. Не фонарь сторожа — несколько огней разом, низко и кучно, и возле них двигались люди: стража, ещё стража, кто-то в тулупе поверх исподнего. Голосов почти не было слышно. Когда ночью случается пустяк — кричат. Над бедой стоят тихо.

Айра взяла к стене — не к огням, а краем, тенью вдоль поленницы. Ближе было незачем: с её места было видно всё. Больше, чем хотелось бы.

Человек лежал у самой стены, навзничь, и зима уже прибирала его к рукам: снег прошил складки одежды тонкими белыми швами. Кто-то из стражи поднял фонарь, и свет дошёл до лица.

Ир.

Боги милостивые...

Она поняла, что сделала полшага из тени, только когда под сапогом скрипнул снег. Три года её ноги лишних полушагов не делали. Сегодня сделали.

Лицо было то самое — единственное во всей академии, которое ходило по ней дважды. А вот которого из двоих сейчас держал снег, с такого расстояния не сказал бы никто: близнецов путала вся шестёрка, путал Юст в глаза, путал, поговаривали, даже куратор по списку. Одно лицо на двоих. Одно из двух — в снегу.

Который?

Осенью, в самый первый день, не зная в этих стенах ни одной двери, она пошла за близнецами — они одни во всей толпе шли так, будто знали куда. Семестр они простояли с ней в одном строю, отработали в одних парах, отмолчались одним молчанием. Ещё после полудня оба были живые, в трёх шагах от неё, в Нижнем зале. Своих у Айры за всю жизнь набралось — раз-два и обчёлся. Вчера ей казалось, что счёт пошёл в рост.

К этому не пришло ничего. Ни колкости, ни присловья. Вообще ничего.