— Который?

— А я откуда знаю? Тот, что с расписанием! — отмахнулся Юст, всем видом показывая, что у него тут работы ещё непочатый край, и вернулся к срисовыванию печати.

Нижний зал Тени был из тех помещений, где окна, может, и были, но их давно уже украли. Или спрятали настолько хорошо, что и сами уже не могли найти. Так что теперь — только голые стены и ничего, что могло бы отвлечь адептов. Свет давали лампы — голубоватые, вполсилы, — и от этого предметы, расставленные по залу на табуретах, ящиках и просто на полу, выглядели как имущество, вынесенное после маленького пожара: кувшин, стопка мисок, коврига, яблоки на блюде, свёрнутый плащ, фонарь.

Шестеро первокурсников Тени стояли у стены и на имущество смотрели с подозрением. Подозрение было заслуженное.

Виерна появилась, как появлялась всегда: воздух посреди зала просто перестал быть пустым, и Виерна уже говорила — негромко и без выражения, а слышно каждому.

— Семестр начался. Поздравлять не буду. — Она повела рукой в сторону того, кто вошёл следом — обычным способом, через дверь, как люди. — Ассистент Вар. Четвёртый курс. На моих практикумах его слово — моё слово. Это всё, что вам нужно о нём знать.

Ассистент Вар оказался среднего роста, тёмно-русый, с серыми глазами и с той неторопливой повадкой, по которой Айра безошибочно узнавала людей, умеющих работать руками. Он оглядел шестёрку без всякого начальственного удовольствия — просто пересчитал — и кивнул:

— Кеонис. Можно без «ассистента», я не обижусь. — Голос у него был негромкий, неспешный, но живой — без деканского холода. — Обижаться на первом курсе буду не я, а вы. Это нормально. Это пройдёт.

— Осенью вы учились видеть чужую работу, — продолжила Виерна. — С этого дня начнёте делать свою. Каждый берёт вещь. К концу занятия рядом с вещью должна стоять её ложь: морок, простой, только для глаз. Получится плохо. Это нормально. Хуже, чем сегодня, у вас уже не будет никогда.

Шестёрка разобрала имущество. Айре достался кувшин.

— Смотрите. — Кеонис встал у ближнего табурета, над мисками. — Покажу медленно. Кому не хватит — покажу ещё. Обычно хватает раза с четвёртого.

Он поднял руки, повёл пальцами — и между ними проступила нить. Узор пошёл расти — узел к узлу, неторопливо, как иней по стеклу, только иней послушный, — и рядом со стопкой мисок встала вторая. Наряжена правильно, а родни нет. Постояла, сколько ей велели, и растаяла. Первокурсники выдохнули хором. Красиво было, этого не отнять: чужая ложь всегда выглядит лучше, пока не начнёшь вязать свою.

Попробовали.

Дальше начался кошмар — как и было обещано. Нити не шли, а если шли — рвались и хлестали хозяев по рукавам. Узлы расползались под пальцами. Чей-то недовязанный морок сдуло сквозняком из-под двери, и он уплыл в угол, колыхаясь. Посреди зала повис колтун — клубок спутанного света. Чей — не признался никто.

Зато к середине занятия почти у каждого что-то да вышло. Слово «что-то» здесь несло всю тяжесть смысла.

У Ним вместо миски вышла ложка. Мятая, мутная, вдвое больше настоящей — но безошибочно ложка.

— Задание — миска, адептка Ним, — заметил Кеонис, подходя.

— Я знаю. — Ним смотрела на неё с ужасом: в хозяйстве завелась неучтённая вещь. — Она сама.

— Бывает, — утешил Кеонис. — Узор отдаёт то, что человек знает лучше всего.

Ним кивнула, не отводя глаз от лишней ложки, и свободной рукой прижала рукав — проверить, на месте ли настоящая.

То, что вышло у Юста, на фонарь не походило. Оно вообще ни на что не походило — просто стояло и слабо светилось изнутри, как гнилушка: что-то фонарное в нём всё-таки завелось. Убирать его Юст отказался.

— Он с натуры, — заявил Юст с достоинством и повернул к стене ту сторону, которую считал худшей.

У Тевра после получаса боя вышло нечто, похожее на тесто, которое уронили с телеги, а поднимать не стали. Зато оно пахло. Тепло, по-печному — громче, чем настоящая коврига на соседнем табурете.

— Про вид отцу не рассказывайте, — попросил Тевр, гордый и убитый разом. — Про запах расскажу сам.

Кеонис задержался над его табуретом, повёл носом и поднял бровь:

— Любопытная ошибка. Захотите повторить — не выйдет.

Тевр просиял.

Морок Кейры сработал немного не так, как ожидалось: вместо яблока — хлопок и вспышка, от которой присела вся шестёрка. Сама Кейра не присела. Стояла очень прямо, волосы дыбом, и по лицу было видно: какой узел виноват, она уже поняла и больше так не сделает. Близнецы были на одно лицо и на один шаг — их полсеместра путал даже Юст. А вот узлы, как выяснилось, они вязали по-разному.

Ближе всех подобрался Дайн: рядом с его настоящим яблоком на вдох — на один вдох — вставало второе, целое до черенка, и таяло.

— Видели? — Кеонис повернулся к залу. — Вот это был морок. Один вдох — но был. Было — значит, будет.

— Узел разобрала Кейра. — Дайн говорил, как двигался: коротко и без лишнего. — У меня просто нить сговорчивее.

Кеонис кивнул и ничего не добавил. Айре это понравилось.

У самой Айры дела шли в точности так, как она ожидала. Она развела ладони над кувшином, позвала — нить не пришла. Нить не приходила никогда, на этот счёт у них с нитью было полное согласие — ещё с осени, с первого показа крови. Только осенью пустая ладонь была в порядке вещей: не выходило почти ни у кого. А теперь она стояла с пустыми руками посреди зала, где у всех хоть что-то, да вставало.

Кеонис подошёл без спешки и без того сочувственного лица, от которого хочется что-нибудь украсть.

— Канал спящий?

— Спит. Будить пробовали — не отзывается.

Кеонис встал рядом, боком, как встают не над учеником, а у верстака.

— Тогда работаем с тем, что не спит. Смотрите за руками и повторяйте пустыми. Рука учится раньше крови: проснётся канал — а хват уже готов. Проверено на людях. В обе стороны.

И он стал вязать — медленно, напоказ, узел за узлом, раскладывая движение, как для подмастерья. Для Айры это было всё равно что слушать, как человек по слогам читает вывеску, которую она видит насквозь — до столба, на котором та висит: узор лежал перед ней весь, с каждой петлёй, с каждым хитрым перехватом. Она старательно повторяла пустыми руками — чуть медленнее, чем могла бы, и чуть корявее, чем выходило само.

Да уж, это тебе не котёл драить.

Виерна прошла мимо с листом, глядя в лист.

— Каналы просыпаются к зиме, — сказала она листу. — Какие-нибудь — обязательно.

И пошла дальше.

Под конец Кеонис прибирал за первым курсом — кучку за кучкой, как убирают инструмент после работы. Подходил, поднимал руку, и чужая недовязь расходилась у него между пальцев быстро и без остатка: раз — и на табурете пусто. Светящуюся кучку Юста он распустил с заметным уважением к натуре, а дольше всего провозился с ничейным колтуном: тот сопротивлялся. Работа была чистая, хват скупой, не напоказ. Айра отвела глаза раньше, чем досмотрела.

Новые глаза на практикуме — новая арифметика. При Виерне она знала, сколько можно. При новом — ещё нет.

К ужину столовая набрала полный голос: съезд докатился, скамьи заполнились, пар над раздачей стоял столбом, и в этом пару, как в хорошей бане, отмокали с мороза все три факультета разом. Давали щи — густые, с костью. Осенью о таких харчах Айре и мечтать не приходилось. А тут на тебе. Дают бесплатно, да ещё и отобрать не пытаются. К этому она собиралась привыкать долго, с чувством, никуда не торопясь.

За такое где-то капает счёт. Всегда капает. Не несут — значит, копится.

С той части, где располагались старшие курсы, долетал какой-то гомон — то ли того самого жениха чествовали, то ли кто-то подрался, а может, и то и другое разом.

На скамью напротив тем временем село сразу много всего: стопка книг, миска, локоть, извинение. Потом всё это утряслось и оказалось Вереном. Ложка его немедленно поползла со стола — он прихлопнул её локтем, не глядя: вещи от него бегали всю жизнь, и ловить он давно приноровился.