— Сопротивляться не понадобится. Тебя внутри не будет: там встанет то, что он примет за тебя. Сам посидишь при Бреке.

— Это вы сейчас так говорите, — Верен выпрямился. — А я подготовлюсь.

Дальше был план.

— Смотрите. Завтра утром куратор отправляет в столицу, своим людям, артефакт и весь разбор по нему: что это за вещь, как убивает, чьи склянки шли за работу. А отсюда ничего не уезжает молча: академию положено уведомить бумагой. Она придёт сегодня. В деканскую канцелярию — архив-то деканское хозяйство.

— А всё, что приходит в деканскую… — Верен сообразил на полуслове, — разносит он.

— Кеонис. Каждый лист, каждый день, по всем службам. — Айра взяла из кулька орех, но щёлкать не стала. — На человека, который носит чужие бумаги, не смотрит никто. А он читает всё, что лежит написанным. Пусть дочитает последнее.

— Пусть подавится, — щёлкнула орехом Тай.

— И бумага честная: что уезжает, когда, откуда. Врать не пришлось. А что разбор до утра лежит в архиве, он соберёт сам — писал-то его Верен, где ему ещё лежать. Он умный. Разбор выводит на склянки, склянки — на него. Ночь у него одна: дотемна он на разносках, на виду. У нас тоже одна — с рассветом кончается фора.

— Я вот чего не пойму, — Верен даже орех отложил. — Почему куратор или мастер Брек просто не возьмут Кеониса? У них же теперь всё есть: журнал, роспись, само оружие. Этого более чем достаточно.

— На Кеониса — достаточно. Только Кеонис делал, что ему велели. Возьмём его одного — через месяц на его месте окажется другой, с тем же артефактом, и пойдёт он по тому же списку. И всё пойдёт по кругу. — Айра положила орех обратно, не расколов. — А тот, кто это затеял, сам не касался ничего: платил его фонд, жетон носил его писарь, бумаги подписывал Совет. Прямой строчки на него нет — и не будет, пока его человек молчит. Такой случай даётся один раз: добраться сразу до самого верха. До лорда Мата.

— А Кеонис… заговорит?

— Пойманному на месте торговать больше нечем. Заговорит.

— А если он не пойдёт? — Тай перехватила кружку удобнее. — Узнает — и побежит. Я бы побежала.

— Ты — да. Он — нет. — Торжества в этом не было никакого. — У него в городе мать, которая не встаёт, и склянка, которая кончается к сроку. Такие не бегут. Такие идут доделывать.

Стало тихо. Орехи и те перестали хрустеть.

— Дальше. Архив ночью зашит. Швом, через обе створки.

— Я знаю, — вставил Верен. — Я по ночам оттуда не выхожу, чтобы его не трогать.

— Сегодня не будет шва. Распущу его я — и затягивать не стану. — Она встретила взгляд Верена и ответила раньше вопроса: — Незашитая дверь — приглашение. Приглашениям он не верит. Зато свято верит в чужую небрежность: на ней он прожил всю зиму.

— А внутри?

Айра достала из кармана тряпицу, развернула — и на стол лёг кристалл. Мутный, с трещиной через весь бок, из тех, что списывают мешками.

— Кристалл иллюзий, из кладовой Унна. В такие запирают готовый морок. В этом сидит стоялый человек — ну, треть человека: сколько влезло, столько стоит.

— Стоялый — это который вместо Унна стоит? — оживился Верен. — И никто не жалуется?

— Он самый. Только у Унна камень целый, он его заряжает собой каждое утро. А этот треснутый: новое в него не кладут, старое вытекает. Что успело влезть, то и осталось — лица уже не разберёшь, так, человек у стеллажей. Мне хватит. — Она накрыла кристалл ладонью. — Минута. Может, две. Проверяла: постоял, посмотрел на меня и погас.

— И что он делает? Пугает?

— Человек у стеллажей не пугает. Человек у стеллажей гонит. К двери он после такого не сунется — за дверью двор и стража. Уйдёт вглубь, к дальней лестнице. А лестница этой ночью — Брека.

— На дальней лестнице темно, — заметил Верен. И, подумав, добавил: — Мортимера предупреждать будем?

— А он помешает?

— Мортимер до утра на втором ярусе, в северном конце: тележка стоит там гружёная с вечера. — Верен поправил очки. — Он единственный пункт плана, который не подозревает, что он пункт.

Не то чтобы он вообще хоть что-то подозревал.

Тай спросила с подушек, дожёвывая:

— А куратор ваш зелёный? Ему когда свистеть?

— Когда всё случится. Раньше нельзя: тогда он уже не свидетель, а подельник. — Айра посмотрела на Верена. — Побежишь ты.

— Я! — Верен вскинулся так, что табурет крякнул. — Я бегаю. Не быстро. Зато рассудительно.

Он потребовал лист — рисовать. Чистого листа не было, была обёртка от кулька, и Верен принялся чертить архив: стеллажи, ниша, дальняя лестница, дверь.

На середине чертежа явился Кот.

Он снялся с сундука, прошёл по столу и улёгся на карту целиком, накрыв собой оба верхних яруса и половину лестницы.

Подвинься, а? Там наша засада.

Кот не подвинулся. Засаду он, судя по всему, забирал под личную лапу.

— Северо-запад занят, — объявила Айра.

Верен посмотрел на карту — для него там было пусто, — потом на неё. В прошлый раз он спросил «кем» — и получил «не спрашивай». Хороший каталогизатор один вопрос дважды не задаёт.

— Пусть занят, — согласился он и дорисовал лестницу с той стороны, где было свободно.

Начальство утвердило.

— Теперь счёт, — сказала Айра. — План знают четверо: я, ты, Брек, Тай. Ректор — пятый: ему я докладываю каждую ночную вылазку заранее. Сегодня вечером доложу и эту.

— А Серак? — не забыла Тай.

— А Сераку нельзя спорить. Услышит план — не удержится. Расскажем утром, когда спорить будет не с чем.

— А я? — Тай отставила кружку. Голос у неё сделался деловой. — Меня посчитали, а куда поставили? Я встану, где скажешь. Хоть у дальнего выхода. Пусть только сунется — я его до весны отогревать буду.

— Тай.

— Что «Тай»? Я уже стою.

Она встала — разом, по-плацевому, отбросив одеяло, и даже успела сделать шаг. На втором её догнал собственный жар: качнуло, повело, и за спинку кровати она ухватилась обеими руками. Айра успела шагнуть к ней — и не понадобилась: Тай уже сидела на краю кровати и смотрела в пол. Потом протянула руку, и Айра вложила в неё кружку.

— Лежачий заговор, — выговорила Тай в кружку. Без обиды — с ненавистью к факту. — Ладно. Иди лови. Только слушай сюда.

Она подняла глаза, и весёлого в них не было.

— Без глупостей. — Она помолчала. — Утром я бы сказала это смешно. А сейчас как есть.

— Без глупостей, — согласилась Айра.

— И не буди меня, когда пойдёшь. Я буду притворяться, что сплю.

— Зачем?

— А затем. Увижу, как ты уходишь на дело без меня, — пойду следом. А так — я сплю. И совесть моя спит. — Тай улеглась обратно и подтянула одеяло до подбородка. — У нас с ней уговор.

Обёртку с чертежом Айра потом сожгла в печи: один их писаный план однажды уже прочитали.

Брека она нашла вечером, по дороге к ректору. Он стоял в нижнем переходе у парапета и глядел на закатный двор, как на строй. Айра встала рядом. Снизу тянуло морозом и ужином из столовой.

— Двое моих. — Брек повёл подбородком на двор. — Один встанет там, под окнами архива. Второй — внизу, на площадке дальней лестницы.

Точки — те же, что выбрала бы она, только ей на это ушло бы полдня. Хвалить его вслух она не стала: хвалить Брека — всё равно что хвалить зиму. Идёт себе и идёт.

— Трое. Третий — вы.

Брек качнулся на каблуках. У него это заменяло пожатие плеч.

— Список твой. — Он даже не повернулся. — Лестница моя.

— Начинаем в полночь.

— Мои встанут в половине. — Брек оттолкнулся от парапета и ушёл во двор — обойти точки до темноты.

Пока она шла к ректору, закат догорел. В приёмной было тепло и пусто, с мороза — жарко. За дверью кабинета поскрипывало перо. Второй раз скрипнуть ректор ему не дал: отложил, едва она вошла, — и больше не взял ни разу.

Он кивнул на стул:

— Докладывайте.

— Бумага дошла: разносил её сам Кеонис. Ночью он пойдёт в архив за разбором — забрать или сжечь. Там ждём мы: Верен, Брек, я.

Четвёртой фразой шёл Мат. Пятой ректор не попросил.