Прежде это никому не мешало, потому что экзамен у своих принимал он же. Лектор Эйн спрашивал про башню — ему рассказывали про башню, все оставались довольны, и зачарование в Архиве год за годом считалось наукой сданной. Так бы шло и дальше, но вчера принимать села Сама — двор в этом месте понижал голос: Альена Кер пришла посмотреть, чему учат в академии, которой она теперь управляет, и слушать рассказы не стала. Велела показывать руками, а проверять — стойкой. Казённой, архивной, из тех самых, что проверяют подлинность всего на свете: родное факультетское хозяйство. Стойке рассказали про печати древних мастеров. Стойка послушала — и не зачла. Никому.

Факультет, который проверяет истину, срезался об собственную проверялку. Есть в этом что-то справедливое. Большое. Как памятник. На могиле.

Вслух она смеяться не стала: серые бегали слишком близко. И потом — она помнила, каково это, когда чаша думает над тобой три секунды. У этих вчера стойка думала над каждым. И каждому ответила.

У крыльца столовой обнаружился островок покоя. Там стояла Тай с подносом, и вокруг неё, как погорельцы вокруг полевой кухни, сбились серые первокурсники. Тай раздавала пирожки и указания.

— Жуй. — Она вложила пирожок в руку ближнего. — Жуй, не смотри в листок. С листком в желудке кто тебя на пересдачу пустит? Так, а ты чего трясёшься? Ты не трясись, ты жуй.

— Мне нельзя, я после завтрака, — пискнул кто-то.

— После какого завтрака? Ты завтракал? Вот. Люди перед смертью едят, это все знают. Не перед смертью — тем более.

Серые жевали, и помогало это, как ни странно, всем.

За их спинами, у поленницы, шло другое производство. Тевр разложил на чурбаке стопку тетрадей — по виду, конспекты старших курсов, выжимки, добро, нажитое чужими зубрёжками, — и выдавал по одной в руки, сверяясь с листком.

— Не толпимся. — Голос у него был доброжелательный и чуть умученный. — Тетрадей меньше, чем вас, поэтому по очереди. Очередь — не потому что я жадный, а чтобы никого не обидеть. Вернёте — передам следующему.

— А сколько… — начал кто-то серый.

— Нисколько, — оскорбился Тевр. — Что значит «сколько»? Я не лавка. Я по дружбе.

— Мы же незнакомы.

— Познакомимся, — пообещал Тевр и вручил тетрадь.

Айра постояла, посмотрела. На чурбаке, помимо тетрадей, лежал листок, на котором Тевр вёл свою очередь дружбы, и очередь была расписана на два дня вперёд. Когда-нибудь этот человек купит полстолицы. По дружбе. Чтоб никого не обидеть.

Сами погорельцы тоже не сидели без дела. У дальней стены, между водостоком и старой скамьёй, они разбили что-то вроде лагеря: трое серых, сдвинув головы, держали военный совет. Айра узнала всех троих — по той же осени, по тому же залу.

Щуплый — тот самый, с тремя секундами, — сидел на скамье и быстро писал, шевеля губами. Над ним навис крепкий парень с плечами мясника: этого осенью весь зал сватал в красное, кто-то даже бумажку со ставками порвал, когда чаша выдала серебро. Теперь он загибал пальцы — по счёту вопросов, которые они уже задали чужим людям, и ответов, которые сходились. Ответы сходились плохо.

А распоряжалась всем сливочная.

Сливочную Айра знала дольше всех — с самой дороги. Карета цвета топлёных сливок, взгляд поверх пешей попутчицы, как поверх обочины, и занавеска, задёрнутая движением человека, который уже всё про тебя понял. Потом были ворота и «это вещи первой необходимости — все!» — голосом, натренированным на прислуге. Потом чаша выдала ей серебро — и лицо у неё при этом было такое, будто к её сундукам полагалось красное.

С тех пор прошла осень, зима и почти вся весна, и за это время сливочная не сделала Айре ничего. Вообще ничего: здоровалась при встрече, улыбалась, один раз в столовой передала солонку — раньше, чем Айра попросила.

Именно это и настораживало.

Никто не передаёт солонку просто так. Солонку передают, когда хотят посмотреть, какой рукой ты берёшь.

Вот и сейчас: сливочная подняла голову от своих, увидела Айру через двор — и просияла. Честно, всем лицом, как сияют люди, у которых нет задней мысли. Так вот: у всех есть задняя мысль. У кого нет задней — у того две.

— Адептка Сол! — Сливочная уже шла к ней, придерживая серую мантию, как придерживают бальное. — Простите, что так, без… У нас беда, вы, наверное, слышали. Можно один вопрос? Один. Про нить.

Голос породистый, глаза честные, руки на виду. Всё как учили. Кто учил и зачем — вопрос открытый.

— Про нить — это к наставникам.

— Наставники говорят «читайте пособие». — Сливочная сложила руки. — А в пособии написано «спросите наставника». Мы уже по кругу третий раз.

Круг Айра оценила. Похоже на правду. Похоже на правду — это, если разобраться, главное свойство хорошей лжи, но пособие она процитировала точно: Айра его видела.

— Один вопрос, — сдалась Айра.

— Когда нить рвётся — это она рвётся или её рвут?

Айра моргнула: вопрос был правильный. Не «сверху или снизу» — правильный, из тех, с которых начинают, если хотят понять, а не сдать. За такой вопрос на факультете Тени хвалили. Тем хуже: значит, у сливочной либо голова, либо хороший суфлёр, и оба варианта Айре не нравились.

— Её рвут. Всегда. Сама она только заканчивается.

Сливочная кивнула — медленно, как записывала, — поблагодарила и пошла обратно к скамье, на полдороге развернулась и добавила — звонко, на весь двор, как объявляют с крыльца:

— Вы очень добрая!

Так, — холодно подумала Айра, глядя ей в спину. — Это она зачем сказала? Это она кому сказала?

Двор на «добрую» не обернулся. Двор был занят: у доски объявлений рождалась примета. Кто-то уже выяснил, что единственный вчерашний счастливчик с Клинка — сдал своё боевое с первого раза — с утра не встретил ни одного серого, потому что проспал. К полудню вывод оформился и пошёл по двору, как пущенная шапка: встретишь Архив до экзамена — не сдашь. Серые, которым и так было плохо, обнаружили, что от них шарахаются. Один пожаловался на это Тай. Тай выдала ему два пирожка и сказала «жуй».

А на углу, у прохода к учебному крылу, старшекурсник Клинка — сытый, широкий, из тех, кто любит младших издалека, — рассказывал троим первокурсникам страшное. Айра шла мимо и услышала кусок:

— …а он не сдал. Ни в свою весну, ни в следующую. И всё, и с концами: из списков выбыл, а из стен — нет. Так и ходит с ведомостью. Ночью встретишь — он тебе её протягивает: распишись, мол. Живой мертвец, понял? Кто распишется — сам таким станет.

Первокурсники смотрели ему в рот. Айра не повернула головы — только дослушала, сколько дослушивалось на ходу.

Живой мертвец, значит. Ходит по академии, и никто не может его найти.

Знали бы вы, ребята, насколько это смешно. И насколько не.

Пирожок Тай сунула ей на выходе со двора, не спрашивая: сегодня она кормила всех, кого видела. Пирожок был с капустой, ещё горячий. Перо в кармане вело себя как обычно. Из них двоих первым исчез пирожок.

Подвал Тени встретил пятёрку всегдашним полумраком и тремя лампами: у двери, над серединой и в дальнем углу, где лампе вроде бы нечего было делать.

Виерна была уже внутри. Осеннего стола с предметами не было. Не было вообще ничего, что походило бы на экзамен: пустой подвал, знакомый до последней царапины, — здесь они год учились не оставлять следов и находить чужие.

— Годовое испытание. Морок. — Здороваться Виерна не начала: приходят и уходят другие, она — есть. — Осенью я спрашивала вас, которая из семи вещей на столе лишняя. Стола, как видите, нет. Комната есть. — Она повела ладонью, буднично, как протирают полку. — В этой комнате есть то, чего в ней нет. Найдите. Времени — час. Рук не тянуть: кто тронет — тот уже ответил.

И всё. Куда смотреть и с чего браться — на усмотрение. Пятеро разошлись по подвалу, и у каждого нашлась своя отмычка — на отмычки, как и в прошлый раз, стоило посмотреть.

Юст начал с устава. Не с обхода даже — с устава: встал посреди подвала, заложил руки за спину и стал перечислять вполголоса, что в учебном помещении находиться не должно. Выходило много: посторонние предметы — раз. Открытый огонь без надзора — два, и он покосился с глубоким подозрением сразу на все три лампы. Личные вещи — три…