— Помеха вторая, — доложил Верен, когда всё кончилось. — Собственные ноги.

— Занеси мои заодно, — предложила Тай. — Мои тоже не помогали.

Тай при этом не запыхалась ни разу: ей мешала не тяжесть, ей мешали остальные. От безделья у неё завелись предложения. Предложения делались всё щедрее с каждой лестницей: сперва — взять оба хвата на себя, потом — нести одной, а им идти рядом и не мешать, потом — сесть на ящик сверху, «зато поедет ровно, и никто не будет спорить, где чьё „к себе"».

Ниже пошли старые ступени, тёсанные широко, на двоих, и болванка села на них, как своя.

Айра шла впереди с фонарём и слушала за спиной пыхтение, короткие деловые ругательства и спокойный голос, объявляющий помехи по счёту. Хуже всего оказались собственные руки. В них был один фонарь, а сзади надрывались свои, и всё её нутро — уличное, старое, до всякой академии — считало такое положение неприличным.

А ведь если когда-нибудь напишут книгу о том, как обкрадывают Совет, назовут её «Похищенная дверь». Или «Ограбление ящиком» — тоже звучит гордо, только непонятно, кто кого грабит. И будут в ней главы: «Задний угол не идёт», «Это два разных „к себе"» и «Помеха вторая: собственные ноги».

Свод встретил их, как встречал всегда: холодом, тишиной без единого шва и запахом, которого не бывает наверху. Сухая пыль, старый камень — и что-то ещё, чему у неё не нашлось слова ни с первого раза, ни до сих пор.

Три двери, ступени и плита — глухая, во весь рост, с двумя ложами для ладоней.

Двое каменных стояли по сторонам. Головы опущены, руки сложены. Айра глянула на них — коротко, чтобы убедиться, что стоят там же, где стояли. Дольше глядеть не хотелось никому, и никто не глядел.

Кот уже сидел у плиты — мордой к камню, спиной ко всем. Как он попал сюда раньше них, оставшись при этом у арки, Айра выяснять не стала. У этой службы, видно, свои переходы.

— Ставьте.

Болванку опустили посреди свода, не доходя до камня. Тай разогнулась, повела плечом.

— Теперь что?

— Теперь несём её отсюда наверх, — распорядилась Айра. — Всю дорогу, до самой мастерской. Как понесём тогда. Я хочу знать, где мы застрянем, сколько это займёт и что у нас отвалится по пути.

— Руки, — подсказал Верен.

— Кроме рук.

Взялись — и ящик поднялся, качнулся, встал на четыре руки и две спины — и вот тут Айра, стоявшая ближе всех к плите, почувствовала это первой.

Что-то толкнуло.

Не ящик — камень. Из плиты, наружу, коротким глухим тычком, как толкает изнутри дверь, когда с той стороны навалились плечом и передумали. Толчок прошёл по полу, поднялся в подошвы и разошёлся по ногам.

Она видела, как его приняли остальные. Тай перехватила ручку и посмотрела себе под сапоги. Верен замер и открыл рот. Серак отступил на шаг — от плиты, разумеется, а не от ящика.

— Что это было? — спросила Тай.

— Осадка? — предположил Верен с надеждой человека, которому очень нужно, чтобы это оказалось осадкой.

— Осадка идёт вниз, — отозвался Серак. — А это пришло снизу. Это другое.

Камень толкнул снова — длиннее, и теперь в толчке было что-то неприятно осмысленное: пришёл он не тогда, когда они стояли, а тогда, когда пошли. Сделали два шага с ящиком — и камень отозвался.

Айра остановила связку рукой.

— Стойте. Ставьте.

Поставили — свод молчал.

— Взяли.

Взяли — камень толкнул.

— Поставили.

Тишина.

Они проделали это ещё дважды, как дети, тычущие палкой в спящую собаку: и чтобы проснулась, и чтобы не совсем. Камень толкал каждый раз, и каждый раз — на движении.

— Тай. Одна поднимешь?

— Обижаешь, — отозвалась Тай, и слышно было, как она обрадовалась: весь спуск просилась, наконец дали.

Она взялась за обе ручки и крякнула — коротко, для приличия: без кряканья такие вещи не поднимают. И подняла ящик сама. Пронесла его три шага вдоль стены, развернулась, отнесла обратно и поставила.

Свод за это время не сказал ни слова.

— Ещё раз. Вдвоём.

Тай и Верен взялись за ручки и пошли.

Камень толкнул на втором шаге.

— Поставьте. — Айра слушала уже не ушами, а подошвами. — Теперь просто идите. Без ящика. Рядом, как несли.

Тай и Верен переглянулись — два взрослых человека, которых просят походить по подвалу без груза. Но пошли: бок о бок, тем же шагом, каким только что тащили.

Камень толкнул им в спину.

Ящик стоял в трёх шагах от них и не имел к этому ни малейшего отношения.

— Оно отзывается не на груз, — выговорил Верен, у которого лицо было совершенно белое, а голос совершенно спокойный. — Оно отзывается на нас.

— На нас, — повторила Тай.

— На то, что мы идём вместе, — уточнил Серак. — Ящик тут вообще ни при чём.

Айра подошла к плите ближе, чем стоило, и остановилась перед камнем, за которым лежало то, ради чего они всё это затеяли.

Думала она при этом совсем не про ту вещь. Думала про свой первый приход сюда. Как эта вещь толкнулась ей в ладонь через камень. Как она потом три недели носила это в себе, будто маленький тёплый секрет, и была уверена, что вещь её узнала. А потом та же вещь качнула двоих чужих, тянувших у плиты мерную нить в лад, и стало ясно, что ей всё равно, чьи руки.

Теперь выяснялось, что и это было не всё.

— Она нас слышит, — сказала Айра вслух. — Через камень. Она слышала нас всё это время.

— И что она делает, когда слышит? — спросила Тай.

— Вот это. Толкается. Здоровается.

— А когда мы её вынем и понесём? — спросил Серак.

Никто не ответил.

Ответ стоял тут же, по сторонам плиты — с опущенными головами и сложенными руками. Пока вещь лежит за камнем, её глушит толща. Та самая, из-за которой она молчала столько лет, что о ней забыли все — кроме тех, кому положено помнить. Вынуть — и глушить будет нечем.

Айра очень некстати вспомнила два каменных голоса на чужом языке. Как они прибывали, будто вода в половодье, пока не встали во весь свод. И пожалела, что вспомнила.

— А может, не понесём, — подал голос Верен.

Все повернулись.

— Там ход. — Он показал грифелем в дальний угол, за выступ, где темнота была погуще. — В первый наш спуск вы ходили вдоль стен с огарком, и вон там у вас пламя легло набок. Я запомнил место. Тянет вверх, и сильно. А раз тянет вверх — значит, наверх и выходит. Так, может, не нести её по лестницам? Может, поднять её отсюда?

Айра посмотрела на выступ, потом на Верена.

Ход этот она нашла сама, в тот самый вечер, и не сказала о нём ни слова — ни тогда, ни после. Все эти дни она носила его при себе, как запасной ключ от чужой двери: не пригодится — и ладно, а пригодится — тем лучше, что о нём никто не знает. Оказалось, знала не она одна. Оказалось, человек, который заносит в дощечку скрип второй ступени, заносит и то, как у смотрительницы ложится огонь.

Прекрасно. Мои тайны при мне, а место записано у Верена. Он даже не подозревает, что уличил меня.

— Тай. Покажи ему.

Тай подошла к выступу, потянулась и запустила руку в устье — по локоть, потом по плечо, пока не упёрлась щекой в кладку. Пошарила там, повернула кисть, вытащила руку обратно и обтёрла её о штаны.

— Устье доброе, — сообщила она. — С тележное колесо, я бы и сама влезла. Только оно с локоть. Дальше колено, а в колене вот столько.

Она свела ладони. Между ними осталось расстояние, в которое прошла бы кружка, и небольшая.

— Вот вся твоя дорога наверх, — объявила Тай. — Туда пролезет разве что твоя совесть. И то если её сильно попросить.

Верен посмотрел на её ладони. Потом на выступ. Потом снова на ладони — так умные люди прощаются с хорошей мыслью.

— Значит, не поднимем, — подытожил он.

— Не поднимем.

— Жаль. — Он подумал и всё-таки договорил, потому что не договаривать не умел: — Хотя тянет-то он сильно. Куда-то же он выходит.

— Выходит, — согласилась Айра. — И вот тут начинается вторая беда.

Она сказала это буднично: поняла давно и в одиночку — и всё надеялась, что объяснять не придётся никому.