— Кипит, — сообщил Тевр.

— Держи петлю.

— Он выкипит.

— Тевр!

Тевр держал петлю ещё два шага. Потом дверь пошла вниз. Не рухнула — пошла, обстоятельно, как всё у Тевра. Серак с Вереном приняли её на руки и опустили на пол с грохотом. У кузнеца за стеной, похоже, снова нашлись новые слова.

Тевр снял чайник с горна и остался этим совершенно доволен.

В наступившей тишине Верен поднял грифель. Мир опять оказался устроен правильно, и скрывать этого Верен не стал:

— Один раз. За прогон. Как положено.

— Верен, ты радуешься тому, что мы уронили дверь.

— Я радуюсь тому, что мы уронили её ровно. — Верен поправил очки. — Роняют все. Ровно роняют немногие.

Тевр поставил спасённый чайник на верстак, пожелал всем доброго вечера и ушёл. Ни разу не спросил, зачем в мастерской при кузне стоит проём в никуда и почему через него взад-вперёд носят дверь. Тевр вообще редко спрашивал. Тевр помогал.

Айра проводила его взглядом. Не впервые за осень подумалось: самый безопасный человек в академии — тот, кому просто не приходит в голову задать вопрос.

Дверь вернули на клинья.

Айра постояла ещё немного, глядя на них. Тай обтирала ладони о штаны. Серак уже подошёл к раме — проверить, не своротили ли чего. Верен сидел со своей графой.

Работали хорошо. Работали слаженно. Работали, если говорить начистоту, лучше, чем она смела надеяться. Сговаривала-то она их поодиночке, троих, каждого своими словами, и понятия не имела, во что это сложится.

Она подошла и постучала по дубу костяшкой — коротко, как стучат в знакомую дверь, за которой свои.

Ты хорошая, спору нет. Одно маленькое неудобство: учимся-то мы на тебе.

Мысль была неприятная и не ко времени, и она отложила её — ненадолго, как выяснилось.

— Теперь новости, — сказала Айра.

Она пересказала два своих дня — коротко, по-рабочему, без украшений и, надо признать, без некоторых подробностей. Что у гостя в комнате нет ни следа жизни: ни расхода, ни крошки, ни свечного огарка. Что в его дорожном мешке лежит вещь, которую делали долго и для себя, и умеет она одно-единственное — слушать. Что она эту вещь видела, держала и вернула туда, откуда взяла.

Мастерская молчала. Серак опустил рубанок. Тай не опустила ничего, но перестала мешать в котле.

— Держали, — повторил Верен. Не спросил — уложил слово на место, как укладывают предмет, который до сих пор числился по слухам. — Стало быть, вы там были.

— Была.

— Внутри.

— Внутри.

Верен снял очки. Протёр их полой куртки. Очки были чистые, просто рукам надо было чем-то заняться, пока голова решает.

— Я обязан спросить, — выговорил он наконец. — Как?

Вот оно.

Она знала, что это придёт, и знала, от кого именно. Не от Тай, которая не спрашивает никогда. Не от Серака, который завёл в мастерской правило не спрашивать и держал его крепче всех. От Верена. Верен всю жизнь верил, что у всякого «как» есть строка, а у строки — место. Место надо заполнить, иначе останется дыра. А дыр он не выносил.

Раньше она бы ответила. Не всё, но что-то: половину, кусок, честный обрубок правды, которого ему хватило бы на неделю. Она их всех так и кормила — половинами, и половины были настоящие.

Сейчас в голове не нашлось ни одной половины, которую можно было бы отрезать.

— Не скажу.

Верен поморгал.

— Совсем?

— Совсем.

Тай не подняла головы от котла.

— Ну и правильно, — сообщила она котлу.

Серак промолчал. Он и не собирался ничего говорить: у него на такие случаи имелся рубанок.

Верен надел очки, посидел и кивнул — коротко, обиженно и очень по-своему.

— Заношу: сведения получены. Источник не подлежит.

— Не подлежит чему?

— Ничему, — с достоинством отозвался Верен. — Просто не подлежит.

Вот, значит, как это делается. Всю осень я поила их честными половинами, а сегодня сказала «не скажу» — и никто не встал, никто не ушёл, и Верен мне даже строчку придумал. Мне бы порадоваться. А мне зябко.

Свою последнюю новость она выложила на верстак словом — бумаг у неё сроду не водилось:

— И ещё. Против Тени на доске стоит день.

Серак поднял голову.

— Наш?

— Наш.

— Далеко?

— Нет.

Слово «нет» легло на верстак между стружкой и мисками, и всем всё стало понятно без чисел. До этого вечера они готовились к «когда-нибудь, ближе к холодам». Теперь у них был день — а дни считают, и всякий раз получается меньше, чем в прошлый.

Тай отставила котёл.

— Тогда хватит таскать дверь. — Ложка легла на край котла. — Дверь мы знаем. Давайте таскать то, что понесём.

Айра кивнула. Ради этого она их и собрала.

— Серак. Сколько тебе надо, чтобы сделать болванку?

— Смотря какую.

— Такую же.

— Такую же — как? — Серак смотрел на неё спокойно и безжалостно, как смотрит человек, который сейчас задаст три вопроса и после третьего в комнате похолодает. — Длина?

— Не знаю.

— Ширина?

— Не знаю.

— Вес?

Айра открыла рот и закрыла.

— Не знаю.

— Ага, — сказал Серак и пошёл к брусу.

К ректору она пришла позже обычного и застала его не за столом, а у полок. Он ставил на место книгу — не торопясь и с первого раза попадая в нужный просвет. Он всё так делал.

Доклад пошёл по порядку: свечная раздача, крыльцо в прачечной — чинят, обещают к концу недели, гостевое крыло топлено вторые сутки, истопник доволен и, по слухам, ходит гордый. Ректор слушал стоя и не перебивал.

Потом она дошла до дела и рассказала про вещь.

Рассказала то же, что своим: тёмное дерево с костью, величиной в ладонь, и хват, притёртый к чьим-то пальцам за долгие годы. Что сделали её для одного-единственного занятия — слушать. Что лежала она на самом дне, под сменой платья, в холсте, и легла обратно тем же боком, в те же сгибы.

Он не перебил и здесь. У него для таких случаев было другое оружие — та самая его пауза, которую в академии знали все и никто не умел выдержать.

— Как вы это узнали?

Вот и второй.

Вчера он не спросил. Вчера в этом кабинете от неё пахло дымом так, что не заметил бы разве что покойник. Взгляд его споткнулся о её волосы и вернулся к бумагам. Он промолчал, она промолчала, и оба сделали вид, что вечер прошёл как всегда.

Но одно дело — дым в волосах, а другое — вещь со дна чужого мешка, разобранная до последней складки холста. Такое из коридора не разглядишь.

— Не скажу.

Пауза после этого вышла длиннее всех, какие она знала наизусть. Он не отвёл взгляда и не переменился в лице. Он просто держал её слово на весу — и взвешивал, судя по всему, не слово.

— Я могу спросить иначе, — произнёс он наконец. — Вам что-нибудь угрожало?

— Нет.

— Сегодня?

— И сегодня нет.

— Хорошо. — Он опустил взгляд к бумагам, подровнял и без того аккуратную стопку и закончил тем голосом, каким отпускают со службы: — Тогда я не спрашиваю.

Она встала и пошла к выходу — и у самой двери всё-таки обернулась, против собственного правила и против всякого здравого смысла.

— Господин ректор.

— Да?

— Вам не любопытно?

— Мне очень любопытно, адептка Сол. — Он не поднял головы. — Это ничего не меняет.

Дверь она закрыла тихо, тише обычного. И постояла в коридоре, обживаясь с новостью: вечер кончился, а вес с плеч не сняли.

Раньше я выкладывала на этот стол всё, до последнего медяка. И, между прочим, не потому, что была обязана. Просто оказалось, что придерживать — работа. Тяжёлая, нудная и совершенно бесплатная.

Обход она в тот вечер повела с другого конца — от прачечной, где как раз меняли просевшую доску. И к гостевому крылу вышла с изнанки, из-за угла, откуда его никто не разглядывает.

Оттуда и увидела.

В тёмном ряду окон одно было живое: тёплый огонёк за шторой, никуда не спешащий. Так горит свеча, которую поставили не для работы.

Вторую ночь подряд.

Айра остановилась в тени, у водостока, и постояла — недолго. В руках ящик со свечами, а во дворе дел невпроворот. Версий она не строила — версии тут были дороже, чем ей сегодня по карману.