Внутри пахло, как всю последнюю неделю: стружкой, смолой и подгоревшим снизу горохом. Тай носила еду и грела её на горне — чем оскорбляла горн, кузнеца и, по мнению кузнеца, само дело.

Свои были в сборе.

Серак строгал у верстака, Тай раскладывала по мискам, Верен сидел на перевёрнутом ящике с дощечкой на коленях. Трое — вот и всё, что у неё было. Четвёртой она считала себя, и на этом счёт заканчивался.

Ним в мастерскую не ходила и не спрашивала, зачем ходят другие. Ним прислала мешок с войлоком и передала через Тай: войлока хватит, если не резать его как в прошлый раз. А если резать как в прошлый раз — не хватит ничего и никогда.

— Все? — спросила Айра.

— Все, — отозвалась Тай.

— Все, — подтвердил Верен, для верности покосившись на дощечку.

От задней стены, из-за рамы, донеслось спокойное:

— Все.

Арден сидел на низкой скамейке у стены и мотал бечёвку.

Обрезки валялись по мастерской с самого начала — под верстаком, в стружке, на подоконнике. Всякий раз, когда вязали новые хваты, старое летело на пол, а подобрать руки не доходили. Теперь на скамейке лежали три ровных мотка, четвёртый набирался у него в пальцах. И пол был чист.

Мимо него Айра прошла дважды — к верстаку и обратно за стружкой. Оба раза его там не было.

— Долго ты тут?

— С обеда. — Арден дотянул виток и прижал большим пальцем. — Хорошо у вас. Тихо.

Возразить было нечего: тише в мастерской не было никого, потому его и не находили. Мотки к утру, поди, примут за свои: Серак решит, что смотал сам, и не вспомнит когда.

Айра села на край верстака, сдвинув стружку.

— Докладывайте. Неделю я вас не видела — рассказывайте, чем занимались, пока смотрительница смотрела в другую сторону.

Оказалось, занимались.

Первым отчитался Верен — он всегда отчитывался первым. У него было записано, а кто записал, тот и прав.

— Прогонов за неделю — по два в день, — начал он, водя грифелем по строкам. — Утренние и вечерние. Со среды — только утренние, вечерние отменены распоряжением адептки Тай. Помех отмечено три. Скрип на второй ступени — устранён. Зацеп левым верхним хватом о косяк — устранён Сераком. Сквозняк из-под порога — не устранён, но учтён. — Он поднял палец. — И отдельная графа.

— «Уронили»?

— «Уронили», — с достоинством подтвердил Верен. — Заполняется.

— Часто?

— Ровно. — Вот тут в его голосе прорезалась настоящая гордость, та самая, за которую его хотелось то ли обнять, то ли стукнуть той же дощечкой. — Ровно один раз за прогон. Каждый прогон, без исключений и без пропусков. Я, признаться, начал следить не за тем, роняем ли мы, а за тем, роняем ли мы согласно графику. Это, если вдуматься, почти порядок.

— Это, если вдуматься, почти катастрофа.

— Порядок в катастрофе, — не смутился Верен, — тоже порядок.

— Вечерние отменила я, — не стала отпираться Тай.

— Почему?

— Потому что дуб к ночи набирает. — Тай объявила это тоном, каким объясняют, что вода мокрая. — Вечером дверь тяжелее, чем утром. Не намного. Но если мы каждый вечер таскаем то, что потяжелее, — мы каждый вечер врём себе, что нам легко.

— А если наоборот? — предложила Айра. — Готовиться на тяжёлом, а нести лёгкое?

— Нести-то мы будем не дверь, — отрезала Тай.

В мастерской стало на полтона тише. Рубанок у верстака прошёлся по брусу, которому это было совершенно ни к чему.

Серак не отчитывался. Серак показал.

Он отложил рубанок, подошёл к раме и постучал костяшкой по нижней ступени. Ступень была выбита, вырублена и выщерблена сверх всякой меры.

— Выбоин теперь три.

— На настоящей одна.

— На настоящей одна, — согласился Серак, — которую я знаю. Про другие две мне никто ничего не говорил. — Он провёл ладонью по свежей ране в дереве и остался недоволен собой, как оставался всегда. — Пусть нога привыкает к худшему. Придём — окажется лучше, чем привыкли. Это единственный вид подарка, который я умею делать.

— Он ещё и соли на порог сыпал, — наябедничала Тай. — Чтоб скользило.

— Камень там стёртый, — коротко объяснил Серак. — По такому нога едет, даже когда сухо.

Дверь наверху скрипнула, и по лестнице спустился Юст — на ночном обходе, с фонарём и тетрадкой под локтем.

Юста в это дело не звали. Юст зашёл сам. У него были обход, устав и убеждение, что кто-то же должен.

— Мастерская, — объявил он с порога, будто в мастерской могли не знать, где находятся. — Проверяю. — Он оглядел верстак, раму, дверь на клиньях, кивнул каждому предмету отдельно и раскрыл тетрадку с торжественностью человека, который знает цену бумаге. — Вещь в починке. Числится за мастерской. Снималась сегодня?

— Снималась, — подтвердил Серак.

— Ставилась обратно?

— Ставилась.

— Значит, выдача и возврат. — Грифель пошёл по строке. — Заношу.

Айра заглянула через его плечо. В тетрадке двумя столбцами шли «выдано» и «принято». Под каждой строкой стояла подпись — одна и та же, старательная, чуть подрагивающая к концу.

— Юст. Ты расписываешься сам у себя.

— Обе стороны довольны, — отозвался Юст и пошёл дальше по своему кругу, унося фонарь и полное неведение о том, что за дверь он только что оприходовал во второй раз за день.

Дверь за ним закрылась.

Пусть пишет. Однажды эта тетрадка кого-нибудь спасёт, и я даже догадываюсь кого.

— Он сам завёл? — спросила Тай.

— Сам. Я только не мешала.

— И не мешай, — одобрил Верен с чувством. — У него почерк хороший.

— Ладно, — сказала Айра. — Хватит слов. Покажите.

Дверь с клиньев снимали вдвоём — Тай и Серак.

Дальше пошло дело, и дело было хорошее.

Первый прогон Айра отдала им троим — Арден стоял где-то в стороне, забытый опять и всеми, — а сама отступила к верстаку. Смотрела оттуда так же, как всю жизнь смотрела на чужую работу: на руки. Руки её не разочаровали. За неделю эти трое перестали быть тремя людьми при одной двери. У них появился общий шаг.

Тай взяла передний хват, задний принял Верен, а Серак пошёл рядом, ладонью под нижний угол. Так он ходил всегда: дубу, по его мнению, доверять нельзя даже в мастерской. Верен держал широко, локтями врозь, и по локтям было видно, что наука пошла впрок. В первый их вынос он поднимал тяжести так, будто извинялся перед ними. Дверь пошла вдоль верстака и развернулась на месте — с запасом, не задев ни стамесок, ни котла. И легла на ступени рамы.

— Порог, — предупредил Серак.

— Вижу порог.

— Ты его не видишь. Ты его помнишь. Это разное.

— Одно другому не мешает. — Тай перешагнула соль, поставила ногу в выбоину — ту самую, среднюю, которой на настоящей ступени не было, — и не споткнулась.

Дверь прошла в проём и вышла с той стороны, где никакой стороны не было: просто мастерская, верстак и стена.

Айра обнаружила, что не дышит. Не от красоты — от узнавания. Это был он: тот самый выход из-под низкого свода, к которому она спускалась уже не раз. Только здесь он стоял на свету, в стружке, среди чужих чайников. И сквозь него сейчас пронесли дубовую дверь трое адептов, из которых в начале осени этого не умел ни один.

— Помеха, — доложил Верен от заднего угла. — Зацеп. Левый нижний, о косяк.

— Сильно?

— Формально.

— Заноси формально.

Прошли обратно. Пошли в третий раз — и вот тут прогон разошёлся, потому что дверь наверху опять скрипнула.

На этот раз в мастерскую спустился Тевр — с чужим чайником в обнимку. И с самыми добрыми намерениями, какие только можно принести туда, где трое носят дубовую дверь.

— Помочь? — обрадовался Тевр.

Отказаться было немыслимо: отказ Тевр принимал как личное горе и начинал уговаривать. Айра молча кивнула на передний хват, Тай отступила, и Тевр взялся — крепко, старательно, как берутся за то, чего не понимают, но уважают: обеими руками и не там, где надо.

Прогон продержался три шага.

На четвёртом от угла верстака подал голос другой чайник — кузнецов. Он стоял на горне, и снять его никто не догадался.