Прочее, значит: всё, что ходит, лежит и дышит, теперь у Отта в листе. Ну, хоть кто-то нас пересчитает.

Дверь кабинета была открыта, первый раз на её памяти открыта днём, без стука и без вызова, и Айра заглянула следом за Оттом, на правах смотрительницы. Кабинет был какой всегда: стол, шкаф, книги, у стены ректорское кресло, тяжёлое, пустое. Оно было не пустое. В кресле сидела Дисциплина, прямо, заломленный хвост на подлокотнике, и глядела на Отта одним жёлтым глазом, нахально, глазом занятого места.

— Кресло, — сообщил Отт листу. — Значится за ректором. Ректора нет.

Дисциплина не шевельнулась, и по тому, как она не шевельнулась, было ясно, что кресло занято. Отт подумал и решил, что не запрещено. И записал: занято.

Айра унесла огарок в ящик у стула и, спускаясь, подумала, что у академии теперь два начальства: учебная часть и Дисциплина. Второе надёжнее: оно хотя бы сидит на месте. Кто сядет, тот и прав, она это уже думала, когда кошка села на место рассыпавшейся будки. Кто ж знал, что кошка слушает.

Через час на столбе висело расписание, один лист, четыре гвоздя, рукой Виерны. Ставок на нём не было: фонд угадывания с рассвета молчал, и Айра его понимала. Зато в самом низу была строка, какой этот столб не видел никогда:

«После полудня. Все башни. Большая аудитория. Занятие „руки“. Дейн».

У столба читали: Клинок вслух, Тень молча, Архив из воздуха, и голоса из воздуха спрашивали друг у друга, что такое «руки».

— Такого предмета нет. — Отт стоял тут же со списком, и в списке такого предмета не было, это читалось по тому, как он держал лист: обеими руками.

— Теперь есть. — Виерна вышла к столбу тем же шагом, что всегда, и на лист не посмотрела: она смотрела на тех, кто читал. — Расписание пишу я. Занятие ведёт лорд Дейн. Должности его лишили. Читать не запрещали.

— А Совет? — спросил кто-то из Клинка.

— Совет может выразить мне своё несогласие. — Виерна уже уходила. — В письменной форме.

К назначенному часу Большая аудитория была полна, как на Эйна, только не спали. Слева Клинок в красном, справа Тень в синем, а середина пустая и занятая: скамьи скрипели, и перья над ними держались в воздухе, по привычке.

Кессельроде пришёл вовремя, чего за ним не водилось, со свитой, и сел в Клинок, на своё место, и середина от этого выдохнула.

Ивар вошёл без плаща.

С поленом, свежим, светлым на изломе, прямо с колоды. Он нёс его под локтем, как Эйн носит хронику, и от полена по аудитории пошёл запах смолы и мороза, какого тут не бывало никогда. Клинок встал: Клинку положено вставать перед всяким, кто входит читать. Тай встала первой.

— Положено, — объяснила она соседу, не спрашивая.

— Он не ректор.

— Тем более.

Ивар дошёл до кафедры и положил полено на кафедру, и полено легло туда, как своё. Светлые глаза, седые виски, лицо человека, который наработался и теперь просто продолжает.

— Садитесь. Совет читает руки.

Аудитория села.

— Вчера вы это видели. — Он говорил, как читал расписание: спокойно, без нажима, полными фразами. — Кольцо на пальце, ладонь на запястье, пять секунд, семь. Стойки читают Знак. Кольцо читает кровь. От стоек защищает то, чего они не видят. От кольца защищает одно: занятые руки. Человеку с занятыми руками руку не подают. Это не мой приём. — Он посмотрел в сторону Тени. — Это приём смотрительницы Сол. Вчера у ворот она подала куратору фонарь, и куратор его взял. Вежливые люди берут то, что им дают.

Аудитория повернулась к Тени. Вся, обоими цветами, и середина тоже, судя по скрипу. Айра сидела пресно. Пресно у неё выходило хорошо, три года уличной практики, только уши, оказалось, в практику не входили: уши горели.

Спасибо, Ивар. При всех. Теперь это будет «приём Сол», и когда меня за него посадят, все будут знать, чей.

— Показываю, — и он пошёл по рядам.

Он шёл мерно, руки за спиной, только теперь правую он вынимал и подавал. Подавал первым, каждому, по-столичному: ладонью вперёд, тепло, насколько тепло выходило у человека с лицом, которое не менялось никогда.

— Я вежливый, — сообщил он первому ряду Клинка. — Я подаю руку первым. Я улыбаюсь. Считайте, что я улыбаюсь.

Ивар не улыбался. Но Клинок искренне пытался считать обратное.

Тай руку не подала. Тай взяла его руку сама, обеими, правая снизу, левая сверху, как брала вчера, и держала.

— Я держу, — объявила она. — Первой. Он отпустит раньше.

— Отпустите, адептка Ру.

— Я до утра могу.

— Занятие до вечера. — Он высвободил руку не сразу: Тай держала честно. — Это тоже приём. Не мой и не смотрительницы, ваш. У него один недостаток: он работает, пока вы держите.

— Я и буду держать.

— Тогда вам понадобится второй, — ответил Ивар и пошёл дальше.

Кессельроде руки не подал и не взял. Он сидел, как сидел всегда, глядя поверх, и лампы над его рядом висели к нему чуть ближе, чем к остальным.

— Мне не подают руки, — проговорил он в пространство.

— Куратор подал вам первому. Вчера.

— Это я подал ему. Разница.

— Разница, — согласился Ивар. — Вас читают как норму. Вам приём не нужен. — Он помолчал, чтобы Кессельроде успел это услышать до конца. — Пока не нужен.

Пока. Хорошее слово. У Совета все такие: пока, потом, до весны.

Свита ждала в проходе, и руки у всех четверых были заняты службой. Этот приём у них, надо думать, с рождения.

На Тени пошло веселее.

Юст держал тетрадку. Обеими руками, у груди, и когда Ивар подал ему руку, Юст поглядел на неё с настоящим сожалением.

— Не могу, — признался он. — Занято.

— Приемлемо, — отозвалась Виерна с последней скамьи, где сидела всё это время, никем не замеченная, как умела одна она.

Юст, ты гений. Не говори никому, испортишься.

Кейра подняла ладонь, как над учебной лампой, и на скамье перед ней легли руки. Две, занятые: одна держала другую. Айра прикрыла глаза, позвала тьму на вдох, по щиколотку, и посмотрела сквозь: нить тонкая, гладкая, чистая. Руки были морок. Хороший, на двух узлах, оба держали.

Ивар протянул ладонь и прошёл сквозь.

— Морок он не прочтёт, — заметила Виерна. — Но и не займёт. Кольцо ляжет на ту руку, которая под мороком. Метод не засчитан.

— Я знаю, — без выражения ответила Кейра и сняла руки.

Потом он дошёл и до неё.

Айра сидела с краю, руки за спиной, по привычке, и он остановился напротив и подал руку — ей, первым.

— Руки за спиной — это не занятые руки, адептка Сол. Это спрятанные. Кольцо подождёт.

Он был прав, и это было обиднее всего: кольцо умело ждать, она знала это лучше всех в аудитории. Занять руки было нечем: ни ящика, ни фонаря, ни свечи — свечу она зажигала по вечерам. В кармане лежал кремень. Она вынула его и положила ему в протянутую ладонь.

— Возьмите. Вы вежливый.

Он посмотрел на кремень, потом на неё, и закрыл ладонь.

— Я вежливый, — подтвердил Ивар. — Я взял. — И, аудитории, не повышая голоса: — Вот и всё занятие. Кто протянул, тот и занял. Не свои руки, чужие.

Тай на своей скамье сказала одними губами что-то длинное. По губам Айра прочла только «пирог» и решила, что ей хватит: она смотрела, как её кремень уходит к нему в карман, и понимала, что обратно его надо будет спрашивать. Ну, спросит.

Середину он прошёл вслепую, по голосам, и на неё ушла большая часть занятия: восемьдесят голосов, к каждому рука в воздух, и из воздуха её брали или не брали.

— А если в рукавицах? — спросила Ула из воздуха, тонко, по существу. — Через рукавицу кольцо кровь не прочтёт.

— Не прочтёт. Вас попросят снять. Вежливо. И вы снимете, потому что вежливо. — Это он в воздух, туда, откуда спросили. — Рукавица — не занятые руки. Это спрятанные, как за спиной.

— А у незримых рук не видно. — Аскель, старшим голосом, за всех. — Нам, выходит, и занимать нечего?

— Вам, выходит, занимать нечем. Это хуже. — Ивар подал руку в пустоту, и пустота её пожала крепко, всей ладонью, с уверенностью, что ладонь виновата сама. — Хольт.