Она чуть не спросила «кого». Удержалась. Про «сойдутся» ей уже говорили — зимой, у ворот, и не он: куратор Никандр, человек Совета, который слов не тратил даже на морозе. До слушания куратор её девятнадцаток не трогал — и ей не советовал. А сойдутся, сказал он тогда, — дело выйдет не про одного лорда. Слушание давно прошло. Лорд — прежний попечитель — уехал туда, куда увозят лордов. Во что именно столбцы должны сойтись и что бы это открыло, куратор не объяснил, а она не спросила: у таких людей даром не спрашивают.

Не смотрел он, как же. И кого будить-то? Он вот сидит. Я сижу. Спит тут по ночам одна Дисциплина.

Дисциплина, будто услышав, явилась с подоконника — мягко, по-хозяйски, с видом старшего по ночной приёмке. Обошла стол, оценила обстановку, выбрала из всех бумаг в комнате её лист — и легла на левый столбец, целиком, от первого имени до последнего.

— Слезь, будь любезна, — шёпотом сообщила ей Айра. — Ты лежишь на людях.

Дисциплина повела ухом: на людях она лежала всю свою жизнь, и люди пока не жаловались. Айра вытянула из стопки ректора чистый лист, расправила рядом, разгладила ладонью — вот, ничем не хуже. Дисциплина оскорбилась, снялась с места и ушла к хозяину, где и улеглась на его бумаги — без всяких переговоров.

У всех в этой комнате свой порядок. Мой хотя бы не мурлычет.

Ректор сгонять Дисциплину не стал — он вообще, похоже, давно проиграл эту войну. Писал, приподнимая очередной лист за угол и вытягивая его из-под спящей кошки, как фокусник — скатерть из-под посуды. Дисциплина покачивалась на бумажной волне, не открывая глаз. Опыт у обоих был явно многолетний.

Она вернулась к столбцам и до глубокой ночи гоняла их так и этак, как гоняют неразменную монету по костяшкам. Ставила рядом — не сходились. Ставила крест-накрест, год к году, курс к курсу — сходились местами, и это было хуже всего: местами сходится любая пара списков, хоть поминальный с базарным. Один раз сложила лист по сгибу и посмотрела столбцы на просвет, сквозь бумагу, друг через друга. Не сошлись и так. Она пробовала, как учил её когда-то один сбытчик краденого: «не смотри, что написано, смотри, чего не написано», — и не написано было столько, что глаза разбегались.

Потому что вот что у неё было: имена, годы, кто с какого курса ушёл. А вот что ей было нужно: кто из этих ушедших потом умер — где, когда, от чего и кто стоял у могилы. И этого у неё не было почти ни на кого. Верен ещё осенью писал о выбывших в четыре города — три ответили быстро, одинаково и наотрез: не значится. Люди уезжали отсюда «по здоровью» и «по семейным обстоятельствам» — и дальше их следы обрывались так дружно, будто сразу за воротами начинался водопад.

Кроме одного. Про одного из всего строя она знала всё: где, когда, от чего и кто стоял у могилы. Но ту строку она на сегодня в работу не брала. Не тот час, не та лампа.

Шея затекла. Средний палец правой руки принял чернильную отметину — старую знакомую, по которой в этой приёмной опознавали своих. За окном двор давно отработал своё и молчал, только раз протарахтела по камню поздняя телега, гружённая, судя по звуку, чем-то свадебным: обычные грузы так бережно не везут.

Мёртвые не сходились. Они вообще не желали считаться: цеплялись друг за друга годами, расползались городами, и когда вторая лампа начала чадить, Айра знала о своих покойниках то же, что и утром, только уже с головной болью.

Мыслей — целый воз. Все негодные. Зато даром.

— Не сошлись, — доложила она лампе и загасила её.

— Значит, никого не будим, — подытожил ректор. Он как раз вытягивал очередной лист из-под спящей Дисциплины и договорил, только доведя фокус до конца: — Жаль. Я приготовил лицо.

Она унесла с собой это «приготовил лицо» и уже за дверью поняла, что улыбается. Безобразие. Ночь потрачена впустую, счёт не сошёлся, в рукаве лежал сложенный вчетверо лист с двумя войсками мёртвых имён — а поди ж ты.

С этим тоже надо было что-то делать. Потом.

Утро над двором стояло звонкое, только голос у стройки за ночь сменился: топоры отстучали своё, помост обрастал перилами под частые молотки и долгую, с передышками, пилу. Пахло свежей щепой — острый, белый запах, от которого хотелось чихать и жить. Свадьба подступала к академии, как большая вода: по чуть-чуть и отовсюду. У ворот разгружали корзины с чем-то стеклянным, звеневшим на каждой кочке, двое в тёмно-зелёном сверяли поклажу по листу, и даже прачки развешивали бельё как-то парадно, с расчётом на зрителя. Старший плотник — дед с бровями значительнее лица — размахивал перед носом подмастерья свёрнутым чертежом. Чертёж молчал и, судя по лицам, в споре побеждал.

Арден нашёлся у длинной поленницы хозяйственного двора — перекладывал осевшую за зиму кладку. Полено к полену, без спешки, тем своим шагом, каким он делал всё: будто времени у него не меньше, чем у стены. На козлах рядом лежал холщовый узел. Лежал так, что было ясно: лежит не первый час и ждёт не дров.

— Шла мимо, — объявила Айра вместо приветствия.

— Хорошо, что мимо. — Он распрямился, взял узел с козел и протянул ей. Обеими руками, как передают посуду. — Это его. Форма. И книга.

Узел весил честно — весом сукна и одной толстой книги, без сюрпризов. Она приняла его тоже обеими руками, потому что одной было бы неправильно.

— У тебя лежали?

— Два года. — Арден вернулся к поленнице и уложил очередное полено, впригонку. — Пусть теперь у тебя. У тебя им место.

— А остальное?

— Остального не было. Он уезжал домой налегке. Думал вернуться.

Она развязала узел, не сходя с места. Сверху лежала форма — тёмная, аккуратно сложенная, с воротом, который кто-то в своё время подшивал вручную и не слишком умело: стежки шли вкось, крупные, зато нитки не пожалели. Чинил сам. Дома такое перешили бы за вечер — но домой форма, выходит, не доезжала.

Под формой — книга. Одна, толстая, с библиотечной меткой на корешке: не его. Тетрадей в узле не было — какие у Тени тетради. А вот чужие страницы никто не сторожил. Она открыла наугад, посередине.

Руку она узнала раньше, чем успела приготовиться. Быстрый, наклонный почерк, буквы налетали одна на другую, как человек, который бежит и оборачивается на бегу. Поля были исписаны гуще самой страницы: он спорил. С книгой, с её сочинителем, с самим собой — по полям шла вторая книга, и она была живее первой. Одну пометку Айра прочла, не собираясь: против длинного скучного правила стояло короткое сердитое «а проверял кто?». И кивнула — раньше, чем спохватилась.

Айра закрыла книгу. Аккуратно, двумя пальцами, как закрывают дверь в комнату, где спят. Потом передумала: вынула её из узла и сунула под локоть, отдельно. Эту — сегодня же. Не по делу. По-родственному.

— Библиотечная ведь, — на всякий случай сказала она вслух.

— Он не вернул. И я не стал. — Арден подровнял ряд ладонью. — Теперь твоя очередь не возвращать.

Он глянул на книгу у неё под локтем и больше ничего не прибавил. Следующее полено легло чуть медленнее прежнего.

Арден работал. Полено, полено, ещё полено. Молчать рядом с ним было легко. Айра перехватила узел поудобнее и не уходила.

— Я считаю, — призналась она наконец. Своим врать было нельзя, а молчать про такое — почти врать. — Всю ночь считала. И у меня не сходится.

— Кого считаешь?

— Мёртвых.

Арден уложил полено, которое держал, обтёр ладони одна о другую и посмотрел на неё. Ответил он сразу, без зазора — будто ответ лежал у него готовый ещё с прошлой осени:

— Мёртвых казна посчитала. У казны сошлось. У неё всегда сходится — ей за это платят.

— А мне что считать?

— Живых.

И вернулся к поленнице. Айра постояла ещё, прижимая узел к боку, посмотрела, как ложится полено к полену — стык в стык, без щелей, — и пошла со двора.

До вечера слова шли за ней следом, как приблудная собака.

Вечером приёмная встретила её пустой: ректорский край стола прибран, перо в приборе, самого — по каким-то вечерним делам дома и Совета. А вторая лампа уже стояла слева от её места — заправленная, с подрезанным фитилём, повёрнутая стеклом от глаз. Никто её не приносил: она просто стояла. Айра ничего не спросила — и не у кого было, и незачем. Спрашивать, за что тебе хорошо, — самый верный способ это прекратить.