— А где у вас лицо? Мне для разговора.

— Где дым, там и лицо, — с достоинством ответил Гурт. — По дыму и держитесь.

— Удобно, — оценила Тай. — А ночью?

— А ночью я сплю.

— Невидимый?

— А кто ж меня знает? Сплю — не вижу.

Тай посмотрела на Айру с выражением «мы едем с лучшим человеком этой весны». Айра вздохнула и полезла в телегу.

Из академии они выбрались легко — до неприличия легко. Вранья Айра приготовила на три двери вперёд, со слезой и семейными обстоятельствами, а свадебному комитету оказалось не до неё: комитет считал подводы. Подорожную выправили с такой готовностью, что стало даже обидно.

Я, может, репетировала. Всю ночь, между прочим, репетировала.

Тай нашла её ещё раньше, чем Айра собралась, — сидела у ворот на узле, с корзиной от Марги на коленях, и вид у неё был такой, что спор отменялся сам собой. Из соображений безопасности.

Корзину Марга собирала как в дорогу на неделю. Заглянув под холстину, Айра узнала о себе много нового: оказывается, она ела за шестерых и все шестеро были грузчики.

— Корзину несу я, — объявила Тай тогда же, у ворот.

— Она тяжёлая.

— Поэтому и несу. Ты надорвёшься, будешь лежать, я буду тебя выхаживать, дорога встанет. Я всё посчитала.

— А если ты надорвёшься?

— Я не надорвусь. Я — термически одарённая. У нас все звенья крепкие.

Довод был бессовестный, зато цельный. Айра уступила корзину до первого колодца — с правом пересмотра, о чём было заявлено вслух и при свидетелях. Свидетелями выступили Ягода и дым в том месте, где, вероятно, сидел возчик.

Сначала была Знаковая дорога — другой с горы всё равно не водилось. Чёрный камень принял телегу без звука, туман встал по обочинам слоями, как ему полагалось, и Ягода сама забрала к середине. Здешние лошади в такие подробности не вникали — они просто хотели жить.

В туман Айра не глядела. Они были знакомы, и продолжать знакомство она не стремилась.

— А вы с ним как? — всё-таки спросила она, кивнув на обочину. — Который год ездите.

— Мы привыкшие, — степенно ответил Гурт. — Он ко мне со всем расположением. Он же меня, почитай, один тут и видит.

Туман стоял слоистой серой стеной и смотрел — как всегда, не мигая и самую малость с аппетитом. Спорить с Гуртом Айра не стала. В конце концов, у всякого своя родня: у одного младшенький за кустами, у другого — вот это, вдоль обочин.

Зеркало Мертвецов мелькнуло слева и осталось позади: дорога в этот раз решила не задерживаться. Возчикам она вообще благоволила — кто ездит каждый день, того возить скучно.

За последним постоялым двором чёрный камень кончился и начался обычный мир: грязь, воробьи, заборы. Городскую заставу Гурт обогнул, не доезжая ворот, и дорога пошла на полдень — земляная, по весенней поре больше похожая на суп. Знаковая, туман и вся прочая роскошь остались за спиной: в эту сторону, как выяснилось, знать не ездила. Туда ездил народ попроще — со своими зубами, спинами и поясницами.

Навстречу шли обозы. Много обозов. Вся округа, сколько её было, тянулась к академии — на свадьбу, со свадьбой, ради свадьбы: бочки, птица в клетках, зелень в рогожах, музыканты на чужих мешках. И каждый второй встречный, поравнявшись, считал своим долгом сообщить:

— Свадьба-то — там! — и махнуть кнутовищем назад, в сторону башен.

— Знаем, — отвечала Айра.

— Там свадьба! — не верил встречный.

— Слыхали.

Встречный отъезжал с лицом человека, повстречавшего умалишённых. Две девицы, едущие ОТ свадьбы, в голове у него не помещались — торчали из неё, как гвоздь из лавки.

На третьем обозе Тай не выдержала и крикнула первой:

— Свадьба — там! Мы проверили!

Обозный поперхнулся, кивнул и до самого поворота ехал молча. Порядок в мире был восстановлен ими лично.

— Люди добрые, — одобрил Гурт из своего дыма. — Заботливые. Мне вот, сколько живу невидимым, каждый день сообщают, что меня не видать. И всё — с открытием, будто я сам не заметил.

— А почему вас не видать? — Тай перешла к главному.

— Кольцо у меня, — объяснил Гурт с гордостью владельца. — Доброе кольцо. Золотое. Мне оно, чтоб не соврать, досталось.

«Досталось». Слово-то какое родное. Коллега.

— Досталось, — повторила Айра вслух, как пароль.

— Досталось, — твёрдо повторил Гурт, закрывая вопрос о происхождении. — Надел — и вот. Поначалу-то раздолье было. Я, девицы, пока рука не спохватилась, по всем окрестным сёлам был самым удачливым человеком. Удача — это ведь как? Это когда никто не видит, как тебе везёт. Ну а после гулянки снимать стал — а оно ни в какую. Пальцы у меня и смолоду были отёчные, а тут ещё и погуляно было… Тянули. Мылом тянули, салом тянули, жена тянула — она у меня двужильная. Кузнец предлагал по-своему, по-кузнечному. Я отказался. Рука всё-таки моя. А кольцо что — кольцо не виновато. Палец жадный.

Гурт помолчал. И добавил — с философией, на которую ушли годы:

— Так и живём. Кольцо, я считаю, своё отработало честно. Оно ж не обещало, что снимется.

История была рассказана так гладко, что становилось ясно: рассказывается она не в первый и не в сотый раз, и с каждым разом в ней прибавляется сала и жены. Айра слушала с удовольствием мастерового человека: врал Гурт — а он врал — добротно, без спешки, как тесто месил.

Быт у невидимого, если верить хозяину, наладился давно и прочно. В трактире ему наливали на голос — промахивались редко. Жена первый год здоровалась с ним на ощупь, теперь навострилась по дыму трубочному. Собаки по всей округе видели его прекрасно — нюх глазами не обманешь, — и по собачьему переполоху любой двор знал за версту: Гурт едет. Сложилась и примета: идёт телега будто сама — это Гурт. А вот если совсем сама, без скрипа и без дыма, — тогда беги. У детворы была игра — найти Гурта. Не выиграл пока никто, но он, случалось, поддавался: вставал в лужу.

— Весной-то я вообще человек видный, — прибавил он не без самодовольства. — По грязи иду — каждый шаг мой печатается. Осенью тоже красавец. А вот летом, по суху, — да, летом меня мало.

— А зимой? — Тай расспрашивала жадно, как таможня, дорвавшаяся до небывалого груза.

— Зимой я след оставляю и тень не оставляю. Дети говорят — жуть. Я говорю — экономия.

За оврагом, где дорога обходила старый лозняк, слева мелькнуло: кто-то тощий, пригнувшись до самой земли, перебежал от куста к камню и сложился за ним втрое. Айра напряглась было всерьёз — за телегой шли, — но Гурт даже дыма не повернул.

— Не пугайтесь. Это родственничек мой. Младшенький.

— Он прячется? — с интересом спросила Тай.

— Караулит. — В голосе прозвучала родственная гордость. — Мы с ним тогда из-за кольца этого подрались. Оно, вишь, как вышло: кольцо-то мне досталось, а он рассудил, что ему нужнее, — ну и полез отымать. По-родственному подрались, честь по чести: бока я ему намял немного, без злобы, и обедать сели вместе. А вот отпустить он с тех пор никак не может. Ходит, ждёт, когда сниму.

За камнем тихо и очень горько вздохнули.

— Может, его покормить? — Тай уже тянулась к корзине. — Злые все от голода.

— Не возьмёт, — вздохнул и Гурт. — Он гордый: от родни — ничего. Ну, кольцо разве. Кольцо бы взял.

— И давно он так? — спросила Айра.

— Да почитай с той самой гулянки. Ничего. К осени отойдёт.

Сказано это было тоном человека, который обещает эту осень давно и с удовольствием.

Тощий провожал телегу до поворота — перебежками, от куста к валуну, вжимаясь в землю так старательно, что не заметить его было решительно невозможно. У поворота он высунулся из травы и посмотрел вслед — долгим, влажным, нехорошо любящим взглядом. Смотрел он не на дым. Ниже — туда, где у невидимого родича была рука с кольцом. Уж он-то знал, где она.

Семейное, — уважительно подумала Айра. — Наследство при живом хозяине. Знаем. Проходили.

Тень у Гурта, выходит, всё-таки была. Ходила отдельно.

Ехали ходко. Тай поначалу сидела неподвижно, вертя только головой, — она вообще впервые за весь этот год уехала дальше города, и дорога ей была должна, по её собственным подсчётам, очень много. Смотрела она взахлёб и вслух вела список мест, куда они вернутся, когда всё кончится.