— Сюда вернёмся, — говорила она, указывая на столб с зарубками. — Зарубки посчитать. Вдруг что важное.

Столб уплывал назад, ничего важного в нём не было, но в список он вносился прочно, наравне с двором, где пахло коптильней — «вернёмся к обеду, любому», — и лужей на развилке — знатной, тёмной, с отражённым небом.

— Основательная лужа, — постановила Тай. — Дна, спорим, нет.

— Не спорим.

— А смерить?

— Нет.

— Я быстро.

— Тай. Лекарь разрешил тебе ходить по комнате.

— А я хожу по комнате. — Тай даже не задумалась. — Комната сегодня удалась. С погодой.

Когда она наконец слезла размяться, от неё дохнуло, как от печи, у которой открыли заслонку, — тепло, скопленное за часы сидения, вышло разом, волной. Ягода покосилась. Дым над козлами уважительно качнулся.

— Богатая девица, — сказал Гурт. — С такой зимовать дёшево.

— Слышала? — спросила Тай у Айры. — Запомни. Пусть все запомнят.

Айра между тем проверила внутренний карман — так, к слову пришлось. Перо лежало на месте и было тёплым. Как положено. Всё шло как положено — и у неё здесь, и у него там. Проверяла она это за дорогу третий раз. Исключительно как имущество.

Потом она пристроилась поудобнее, в задке, между мешками, и достала книгу. Библиотечную, не свою, — ту самую, с полей которой на неё вторые сутки сердился чужой почерк. «Устроение жил и токов», сочинение почтенное, одобренное, скучное до звона, — и поперёк каждой одобренной страницы шла карандашная война. «А проверял кто?» — спрашивали поля напротив самого гладкого места.

Вот и я спрашиваю, — сказала она странице. Страница не ответила. Она вообще никому не отвечала — ни ей, ни хозяину карандаша.

Тай заглянула через плечо, прочла, шевеля губами, и вынесла вердикт:

— Правильно пишет. Сердитый — значит, вникал.

К полудню, у колодца с журавлём, состоялся второй тур корзинных торгов. Айра предъявила довод про «до первого колодца» — довод был признан сильным, корзина сменила владельца. На попытке Тай засчитать колодец за «неправильный, потому что мы из него не пили» корзина вернулась обратно. К третьему колодцу торг дошёл до того, что обе стороны уже не помнили, с чего всё началось, но сдаваться было поздно. Корзина тем временем худела: Тай снимала пробы. По её словам — проверяла сохранность.

— Проверила дважды, — отчиталась она. — Пироги в порядке. Были.

Список — оба столбца, выученные наизусть, — ехал с ней не в рукаве, а в голове. Два десятка человек, когда-то переехавших из казённых бумаг в никуда. Стать они могли кем угодно: швеёй, пасечником, прачкой — и таких не найти вовек, потому что швею округа не обсуждает. Вся надежда была на один-единственный промысел — тот, который не спрячешь, потому что к нему ходят. Того, кто лечит, знает каждый двор.

Она искала не самого вероятного из переехавших. Она искала того, кого вообще можно найти.

Про дела Айра заговорила простенько, на ухабе, — как заговаривают о видах на урожай:

— А что, Гурт, округа у вас богатая? Ну, там… люди, зубы. Лечится народ где?

И тут выяснилось лучшее. Гурт знал округу так, как её не знала ни одна казённая бумага, — подворно, поимённо и по болячкам. Сколько лет он возил людей туда, куда людей возят, столько при нём и говорили обо всём на свете: говорить при Гурте было всё равно что говорить при телеге.

— В Заячьем логу Лорт живёт, у него спина больная, — перечислял он, размеренно, в такт колёсам. — История давняя, семейная: у отца его спина была та же, я и отца возил. На хуторах за мельницей — там у всех зубы, вода такая. В Замостье Кова жил, с грыжей. Знаменитая была грыжа, на всю округу, — свезли. Куда свезли? Известно куда. В Брод и свезли.

— А что Брод?

— А Брод, девица, это такое место… — Гурт затянулся, дым встал гуще. — Туда вся хворь округи съезжается, как на ярмарку. Кто с зубами — туда. Кто со спиной — туда. Кому помирать не к спеху — тоже туда. Городишко-то с напёрсток, а поди ж ты.

— Лекарь хороший?

— Кто ж их разберёт, — уклончиво отозвался дым. — Я не болею. Мне нельзя: лекарю ж меня не видно, он с меня и мерку не снимет… Но возил. Много возил. Все хвалят, никто толком сказать не может. Оно, я так думаю, и есть первый знак, что дело стоящее: про пустяки человек всегда сказать может, и складно, а как до дела — мычит.

Учись, Айра. Человек просто слушал округу — и вывел то, до чего ты шла три года по чужим карманам.

Про себя она отметила и другое — уже по-воровски: все хвалят, а сказать толком не может никто. Ни имени, ни лица в дорожных байках. Хворь съезжается, а к кому — молчок. Так не бывает у знаменитых лекарей. Так бывает у тех, кого округа бережёт, сама не зная, что бережёт.

— Ну, стало быть, и нам туда, — решила Айра вслух. — Куда все, туда и мы.

— Дело, — согласился дым. — И мне веселее. Порожняком-то ездить обидно: вроде и едешь, а вроде и нет тебя. Мне такого и без телеги хватает.

Холодок в пальцах напоминал о себе всю дорогу — несильный, постоянный, из-за левого плеча, где скрипели козлы. Хорошая работа. Старая. Айра терпела до самого Брода, как терпят заусенец: не смотреть, не трогать, не её война.

У околицы, где Гурт останавливался, потому что «дальше Ягода не любит — там гуси», терпение кончилось.

Она расплатилась за проезд — монета ушла вверх и на полпути пропала: взяли, — отступила на шаг и позвала.

На один вдох мир ушёл за стекло. Умер звук, встала стужа, дорога и телега сделались тёмными очертаниями — и на козлах проступил он: большой, плотный, в шапке углом, с тихим, добрым теплом внутри. А с краю очертания, там, где у людей рука, лежала работа — старая, тугая, стежок к стежку, ни одного провисшего места. Кольцо не халтурило ни единого дня.

Лица не было. Даже так — не было. Тепло, шапка да чужое мастерство.

Она отпустила. Мир вернулся со звуком и грязью, в ухе звенело: расчёт честный, без обвеса.

Стоило? Стоило. Не всякий день знакомишься с человеком, которого не видит даже то, чем не видят.

— Хорошего пути, девицы, — донеслось сверху. — Обратно соберётесь — спросите в Броде Гурта. Меня тут всякий знает.

И ведь чистая правда: знал его всякий. Всякий — и никто в глаза не видел.

Где-то Айра про такое уже слышала. Совсем недавно. От себя.

Сухой Брод начинался с брода, которого не было. Речка, если верить старикам, пересохла ещё при прадедах, брод остался в названии — не пропадать же добру. Мост через сухое русло, впрочем, построили: не для воды, а для солидности.

Городок, уже тронутый вечерним солнцем, был виден целиком с одного пригорка: две улицы крестом, колодец на площади, крыши в печном дыму. Тихое место. Мирное.

Их заметили от моста.

Не окликнули, нет. Просто улица — вся, сколько её было, — повернулась и стала смотреть. Бабки на скамьях у ворот оборвали разговор на вдохе. Мужик с ведром остановился посреди двора и застыл, как памятник ведру. Из-за занавесок, только что мирно висевших, обозначились лица — по два на окно. Детвора бросила игру и развернулась вслед, дружно, как флюгеры под одним ветром.

Смотрели не зло. Смотрели хуже — с осуждающим любопытством, взвешивая: кто такие, чьи, зачем, и что успели натворить, раз пришли. Обычно на Айру так смотрели уже после кражи. Здесь выдавали вперёд, авансом.

Города она встречала всякие. В столице можно было пройти сквозь толпу трижды и не оставить в чужой памяти ничего, кроме локтя. Здесь толпы не было — была улица длиной в полсотни шагов, и раствориться на ней было решительно не в чем. Хоть в колодец лезь. Воровская школа, три года выучки, лучшие наставники подворотен — всё это в Сухом Броде стоило не дороже прошлогоднего снега. Красть здесь было попросту невозможно — и где-то под этой мыслью шевелилось чувство, подозрительно похожее на почтение. Запомнить это место. И никогда сюда не возвращаться.

Тай ничего этого не знала и знать не хотела. На неё пялились всю её жизнь — начиная со зрачков и заканчивая всем остальным. Она давно перестала это замечать. Поэтому она сделала то, чего здешний обычай не предусматривал.