Хожу собой. Второй раз провалила. В городе за эту походку хоть кочан дали.

Библиотеку ночью отпирал Архив — своей ладонью: Верен приложил руку к двери, дверь его признала, и остальные вошли следом за тем, кому открыли.

В читальном зале на втором этаже Архива было темно и тихо. Лампы над столами к этому часу полиняли до синего. Ни один огонёк из них не сбежал, как сбегали они по вечерам в переходах Корпуса: при Верене не баловали. Полки шли вверх и терялись под сводом, и было в них что-то непривычное, чего Айра с порога не разобрала. Разобрала уже у стола: стаи не было. Осенью книги ушли на юг, всем клином, — и без них библиотека была тише, чем ей полагалось быть.

Верен сел за свой стол у каталогов. Карточки он разложил веером ещё засветло, и стол был его: здесь, у каталогов, Верен был у себя, и он это знал и сидел прямее обычного. Серак устроился на табурете рядом, спиной к стеллажу, и стругал. Клинья: короткие, ясеневые, все под один размер — распорки в короб, чтобы ноша в нём не ёрзала. Нож шёл по дереву с тем шорохом, с каким работают руки, которым не надо смотреть, — и стружка ложилась на стол Верена, на его карточки. Верен сметал её ладонью в ладонь — каждый раз, как сметают улику. Потом придвинул карточки к себе. Потом, не говоря ни слова, перебрался со всем веером на другой конец стола — и Серак, не поднимая головы, переставил следом табурет.

Айра села на край стола, с ключами на коленях.

Тай пришла последней и принесла еду. Пирожки с капустой, в тряпице, ещё горячие — у Тай за пазухой ничего не остывало. Раздала каждому в руки, без спросу, и проверила, взял ли. Связку у Айры с колен она сняла тем же движением и положила на стол:

— За едой железо не держат. — И, уже всем: — Капуста. Теперь будет капуста. Марга говорит, до весны хватит, и я ей верю: эту капусту, говорят, берут из воздуха. Такое не кончается.

Айра взяла пирожок. Отказаться было можно. Наверное. Теоретически. Кто-то, говорят, пробовал.

На каталожном ящике сидела Дисциплина.

Пегая, с заломленным хвостом, она сидела на ящике с карточками, как на своём, и смотрела не в зал — на руки: у кого что в руках и почему в такой час. На Айре остановилась и не моргнула.

На меня не смотри. Я тут не читать.

Верен покосился на Дисциплину и ящик трогать не стал: карточки могли подождать, кошка — нет.

— Кошке не давать, — распорядилась Тай, заметив, куда смотрит Серак. — Кошка на службе.

Серак, который ничего такого не собирался, на всякий случай убрал руку.

— Внизу чужой, — начал Верен, когда все получили своё. — Человек переписи. Один, на все ярусы, с одной лампой. Он сказал мне это сам, хотя я не спрашивал. Потом кивнул Скарбу. Коротко, вот так. — Верен показал. — И взял ключи.

— Подменный. Так его двор окрестил — за полдня. — Тай говорила с набитым ртом. — Нас ограбили. С поклоном. Учись, Серак, — у нас так не умеют.

— У нас и не кланяются, — не поднял головы Серак.

Верен переждал это и спросил — Айру, прямо, без грифеля:

— Что мы с ним делаем? — И, не дав ей открыть рта, поправил очки: — И не говорите «не скажу». Это вы уже говорили, когда я спрашивал «как». Сейчас я спрашиваю «что».

Она дожевала. Спешить было некуда.

— Ты выучишь, когда он ест.

— Это ответ?

— Это часть ответа.

Верен смотрел на неё долго — тем взглядом, каким у него не хватало карточки в ящике. Потом кивнул — и, как ни странно, с облегчением.

— Я выучу. — Он подумал. — Я уже начал. Он ест в колокол. Скарб ел, когда вещи отпускали, — этот в колокол: я сегодня стоял у двери в полдень, и он поднялся, как только ударили. С лампой. Лампу он гасит. И дверь за собой запирает.

— Запирает — и славно. — Она отломила от пирожка. — С запертой я договорюсь. Ты учи остальное.

— Всё?

— Когда поднимается. Когда спускается. И сколько между тем и этим. У человека, который ходит по часам, и обед по часам. А часы можно выучить.

— Я буду при двери. С книгой. — Верен подумал ещё. — Архив при двери с книгой никого не удивит.

— Тебя с книгой и в конюшне не заметят. Проверено. — Тай отложила пирожок. — А мы с Арденом двор прошли. Где пусто, где люди. Он помнит лучше меня. Я сверяла.

Серак дострогал клин, приложил к соседнему, сверил по длине и положил в ряд.

— Моя часть от этого не меняется, — обронил он в сторону. — Клин не спрашивает, кто внизу ходит.

— А я спрашиваю. — Тай подпёрла щёку. — Обед — это хорошо. А если он ест быстро?

— Тогда понесёте быстро. — Серак взялся за следующий клин.

Тай это обдумала и решила, что её устраивает.

Дисциплина спрыгнула с ящика — мягко, не задев ни карточки, — прошла между стульями, не поглядев ни на кого жёлтым глазом, и ушла вниз по лестнице. Верен проводил её взглядом и только тогда придвинул ящик к себе.

— Проверка окончена, — сообщила Тай.

Вчера за меня обещали серебро, сегодня внизу чужой, а весь план стоит на чужом обеде. Обед хотя бы по часам.

Возвращалась она через Корпус одна: Тай увела Серака доедать пироги, а то больно худой стал. Верен остался при карточках до рассвета, как положено Архиву. У кабинета ректора дверь стояла приоткрытой, и из щели шёл свет — вполсилы, тот самый, при котором её тут по вечерам ждал стакан. Только вечер давно кончился. В этот час лампам полагалось быть погашенными: они гасли за ней всякий раз, когда она уходила, по одной. Сегодня она не приходила. Она остановилась, потянулась к ручке — и не тронула. Подержала руку на весу и опустила на связку у пояса, будто за тем и поднимала. Постояла ещё — и прошла мимо, к галерее, к себе, а свет из щели остался гореть ей в спину, вполсилы, как горел.

К доске у столовой она вышла своим утренним кругом, с ящиком под локтем. Мимо крыльца, где уже пахло хлебом и где в этот час обычно топтались двое-трое сонных и читали, что повесили за ночь. Сегодня у столба стояла толпа. Не очередь и не построение — именно толпа, какая бывает, когда что-то случилось и ещё не кончилось: плечом к плечу, головы в одну сторону, и гул такой, что слышно от угла.

Столбец переписи на доске за ночь переписали ещё раз. Против старших курсов теперь стояли дни — те самые, когда их поведут через машину, по курсу на день. Айра прочла это одним взглядом: привычка — сперва расписание, потом всё остальное. Но на столбец никто не смотрел. Смотрели в середину толпы, а в середине стоял Отт и держал за рукав Ним.

Ним была не в своём. На ней был фартук подручной — серый, повязанный косо, не по-хозяйски: выдали, а не своё. И башмаки не по ноге: чужие, разношенные, сбитые на левую сторону. Те самые, из свёртка. Плечи она держала низко и вперёд — плечи женщины, которая с утра до ночи носит вёдра. И держала до сих пор, хотя её уже поймали: личину снимают, когда перестанут смотреть. А на неё смотрели все.

Айра узнала её по башмакам раньше, чем по лицу. Лицо Ним отдала личине целиком: глядела в землю и молчала — подручная, которой выговаривают при людях.

В другой руке у Отта был лист, на отлёте, всем напоказ. Речь он вёл не к Ним, а к толпе: Ним он уже поймал, теперь ему нужны были зрители.

— Тень, — говорил он, и голос у него был тот самый, поставленный, с листа, каким он зачитывал у доски наряды. — Ко мне в каморку пришла. С утра пораньше. «Я, — говорит, — подручная от кастелянши, меня за разнарядкой прислали, на выезд». За разнарядкой! — Он тряхнул листом. — А у меня вся дворня поимённо. Кто при кухне, кто при прачечной, кто при кастелянше — все тут. Подручной такой у кастелянши нет. А раз нет — значит, запрещено.

Толпа одобрительно загудела. Тут любили, когда ловят, — особенно если ловят не тебя, — и Отт это знал и стоял в гуле, как в тёплой воде: не шевелясь, чтобы не расплескать.

— Ступай, — отпустил он наконец рукав. — К своим. И передай: запрещено.

Ним пошла через двор к Корпусу — в фартуке, в чужих башмаках — и припадала на левую ногу честно, до самого угла. Ни разу не сбилась. Двор смотрел ей вслед, как уличённой, и Ним несла это на спине, не ускоряясь.