— Двое. Мужчина на первом котле: около пятидесяти, седой, ожог на левом запястье, старый.

— Женщина на втором: моложе, платок серый, серьги сняты недавно — мочки со следами. Оба устали. Мужчина — больше.

В комнате стало тихо и немного неуютно, как всегда, когда кто-то делает твою работу лучше тебя. Дом, где рассказывают, подумала Айра. И, судя по всему, показывают.

— Кольцо, — выпалил вдруг Тевр. Все обернулись. Он порозовел, но договорил: — У мужчины обручальное кольцо великовато. Он его крутит большим пальцем, когда очередь встаёт. Похудел, а кольцо старое. Перековывать жалко.

Вот тебе и вывеска булочной. Айра посмотрела на соседа с уважением: ничего хитрого он в это не вкладывал — просто у сына лавочника глаз намётан на то, где убыло. Такой глаз не куётся, такой — растёт.

Очередь дошла до неё.

Она знала обоих. Знала, что у мужчины ключи на поясе слева, хотя он правша, — значит, связка с чужого ремня. Что фартук ему выдали недавно, а у котла он стоит давно. Что женщина в платке привыкла к серьгам потяжелее тех, что сняла, и что деньги на раздаче не ходят, но ящик с записями стоит под правой рукой мужчины, и замочек на нём — смешной. Она знала про этих двоих столько, что хватило бы на приличное ограбление или на неприличный шантаж. Кстати, стоит записать что-нибудь из этого в планы на будущее.

— Женщина. Немолодая. Уставшая. Половник держит в левой.

Четыре факта. Один — с ноготок, для честности: совсем пустой ответ выглядел бы хуже среднего. Средний ответ — самый незаметный, это она знала твёрдо. Серые отвечают серо.

Декан смотрела на неё дольше, чем на остальных. На знакомые полсекунды. Потом взгляд ушёл дальше, и Айра отпустила задержанный воздух — по глотку, чтоб не слышно.

— Пятеро из шести не вспомнили человека, который два часа назад вложил им в руки миску, — сказала декан. Без упрёка — как читают показания весов. — Это нормально. Так устроен всякий: вы смотрели на еду, а человек за котлом — мебель, пока не понадобится. Наш факультет — про то, чтобы мебели для вас не осталось. Ни одной.

Она помолчала — столько, чтоб стало слышно, как потрескивает лампа.

— Закройте глаза. Все.

Шестёрка закрыла. Айра — чуть позже прочих: закрывать глаза там, где сидят пятеро чужих и женщина с текучим лицом, три года учили не делать вовсе.

— Сосед справа, — донеслось из темноты под веками. — Во что одет, что в руках, куда смотрел, когда садился.

Справа сидел Тевр. Айра и вслепую перечислила бы пуговицы на его куртке, надорванный шнурок на левом башмаке и то, как он весь урок косился на дверь без ручки — прикидывал, поддастся ли она ему так же покорно, как декану. Перечислять, разумеется, не стала.

— Куртка тёмная. В руках ничего. — Средний ответ. Мерка та же.

— Открыли.

Открыли. У кого-то на лице было написано, что сосед за один такт темноты сделался совершенным незнакомцем.

Дальше декан гоняла их по приёмам — скучным, казённым, с названиями. Как удержать в голове лицо, не разглядывая его в упор. Как сосчитать людей в комнате, не поворачивая головы. Как за один проход снять с помещения всё — выходы, кто где сидит, что где лежит — и унести с собой, будто кошелёк из чужого кармана. Айра слушала с двойным чувством: половину этого она умела и так, только называла иначе или не называла никак. Академия просто вешала казённые бирки на то, за что в прежней её жизни отрубали руку. Оставалось надеяться, что тем же острым глазом здесь не выучены смотреть и на неё.

— Смотреть можно на что угодно, — сказала декан. — Видеть нужно всё. Вся разница между этими двумя словами — и есть ваш факультет. Кто не усвоит её к зиме — тому здесь не место. А куда деваются те, кому здесь не место, вам, полагаю, уже рассказали.

Рассказали. Про стены и третий кирпич от угла. Никто не засмеялся — с этой женщиной нельзя было поручиться, что она шутит.

— Завтра, — декан поднялась, — оба раздатчика. Полностью. И имейте в виду: они меняются через день.

То есть завтра на раздаче встанут двое, которых мы в глаза не видели, — и на всё про всё будет один обед. Милая женщина.

Дверь открылась перед ней загодя — двери здесь выучивались быстрее людей. У порога декан приостановилась — не оборачиваясь:

— Вчерашнее задание никто не отменял.

И вышла. Шестёрка осталась сидеть, пересчитывая в головах всё, что успела сказать друг другу за эти полчаса — и при ком.

Вечером Айра лежала на своей кровати, смотрела в потолок и раскладывала день по полкам, как раскладывала когда-то дневную добычу.

Легло быстро. Прошение — первым в очереди из одного. Наука, по которой её Знак невозможен: где-то врут — либо наука, либо Знак, — и с этим враньём ей теперь жить. Тень, где серость не прячет, а метит мишень, — и завтра опять решать, на сколько фактов она уставшая женщина с половником.

И была ещё четвёртая полка, на которую она весь день старалась не смотреть, а теперь вот смотрела.

Пункт сорок третий. «Время и место отбытия определяет канцелярия».

Канцелярия. Не ректор.

Ректор сказал «семь утра» — вслух, в тёмной арке, без свидетелей. А устав, его собственный устав, который он ей сам и подложил, говорил: время определяет канцелярия. Сухой человек в нарукавниках, который ставит номера в порядке поступления и выдаёт слова по слогам.

Айра села на кровати.

Прошение о переносе часа. По форме четырнадцать — или какая у них там форма для такого. Основание — вон оно, отчёркнуто мелким шрифтом, его же рукой вложено ей за пазуху. Он дал ей это оружие сам, с вежливым поклоном, уверенный, что она умеет только читать по складам.

А вот посмотрим, господин ректор, чей устав.

Наглость? Наглость. Но наглость по всей форме, с росписью и входящим номером. За такую не бьют — на такую отвечают. Письменно. А бьют уже потом, если догонят.

Она легла обратно и долго лежала, глядя в тёмный потолок, слушая, как тепло держится в казённом камне.

Впервые за три дня ей всерьёз хотелось, чтобы поскорее наступило семь утра.

— Явка. — В графу легло «6:57». Он развернул журнал, она расписалась — роспись уже не вспоминалась, писалась.

Потом он нагнулся, достал из-под конторки свёрток в серой обёртке, перевязанный шнуром, и положил перед ней.

— По вашему прошению. Устав Архонтии, полный текст. Во временное пользование. Из помещения не выносить.

Айра развязала шнур. Устав оказался книгой — настоящей, в тканевом переплёте, с тиснёным Знаком на обложке, тяжёлой, как хороший замок. Она пролистнула её большим пальцем: тридцать семь страниц. А весила книга на все триста семьдесят.

— Из помещения не выносить, — повторила она. — А помещение у меня, стало быть, есть только одно. И час в день, по песку.

— В распоряжении, — согласился канцелярист, и не понять было, издевается он или сочувствует. Скорее всего, ни то и ни другое: констатировал.

Она села на свой табурет, положила устав на колени и открыла первую страницу. Наказание господина ректора отныне выглядело так: час в день, в тепле, за чтением самой полезной книги академии. Если очень постараться, можно было даже не улыбаться.

Но сначала — дело.

— Мне нужен ещё один бланк, — Айра подняла голову от устава. — Форма четырнадцать. Или какая полагается, если прошение не о бумагах, а о времени.

Канцелярист поднял голову. Посмотрел на неё в третий раз за три дня — теперь долго, с целый удар сердца. Что-то происходило за этим сухим лицом. Так смотрят, когда давно решённое вдруг сходится по-новому.

— Форма девятая, — решил он наконец. И выложил бланк. — Прошение об изменении назначенного.

Писала она уже почти без ошибок — набивалась рука. «Прошу перенести время отбытия дисциплинарного резерва…» Основание она вывела отдельной строкой, с удовольствием, почти каллиграфически: «Пункт 43 Устава Архонтии».

Штемпель пристукнул. Входящий номер лёг в угол — второй по счёту в её маленькой войне.

— Рассмотрение — три дня. — Канцелярист помолчал и добавил, в первый раз за всё знакомство сказав что-то сверх необходимого: — Прошения по резерву проходят через ректора.