Лектор вошёл без колокола — высокий, сухой, старый той опрятной старостью, которая не горбится, а высыхает. Светлые длинные волосы. Лицо и уши в старческих морщинах, глаза цвета разбавленного чая. За ним, не торопясь и никого не спрашивая, вошла давешняя пегая кошка, поднялась на кафедру и легла с краю, мордой к залу.

— Меня зовут лектор Эйн, — сказал старик голосом, каким наливают тёплое молоко. — Мы с вами будем заниматься историей. Историей Совета, историей рас и историей того, почему всё устроено так, как устроено, а не так, как некоторым хотелось бы. Начнём с начала.

И начал. С самого начала — такого далёкого, что у Айры заслезились глаза от одних только дат.

Говорил он мягко, гладко, без единого острого угла, и слова его действовали, как то самое тёплое молоко на ночь. К середине первого часа треть Клинка спала в открытую, головами на скамьях. Архив спал сидя, с прямыми спинами и открытыми глазами, — выучка, которой Айра восхитилась. Кошка на кафедре спала откровеннее всех, всеми четырьмя лапами кверху, и была единственной в зале, кто не притворялся, что слушает.

Тень не спала. Тень смотрела. Спать при чужих — привычка, которой ни у кого из шестёрки, похоже, не водилось.

Айра слушала вполуха, по-рыночному: гул отдельно, дело отдельно. Совет правит триста лет. До Совета был беспорядок, и беспорядок этот в приличном обществе поминать не принято. Дома стоят по старшинству крови, кровь считается по Знакам, Знаки ведёт Реестр. В год после Большого изъятия был утверждён нынешний порядок испытаний...

Про Большое изъятие лектор сказал тем же голосом, что и про порядок испытаний, — прошёл, не запнувшись, как проходят по мосту, о котором знают, что он выдержит. Никто в зале не спросил, что это было. Айра отметила это особо: шесть десятков человек из лучших домов страны — и ни одна рука не поднялась. В нижнем городе про изъятие она слышала дважды за всю жизнь, оба раза шёпотом и оба раза от пьяных. Здесь, наверху, про него, выходит, тоже говорили шёпотом. Только шёпот у них был учёный: вслух, с кафедры, и мимо.

— …природа же Знака, — тёк дальше сонный голос, — такова, что подделать его невозможно, а передать — немыслимо. Знак прирастает к крови носителя. Он признаёт одну кровь и служит одной крови. Снять чужой Знак — всё равно что снять с человека его собственное сердце: сколько ни тяни, в руках останется только цепочка.

Почти то же говорили в подворотнях — с оглядкой и вполголоса, только вместо сердца там было имя. Наука и подворотня редко сходятся во мнениях, а тут, гляди-ка, спелись. Наука разве что вышла кровожаднее.

Айра сидела очень спокойно. Спиной к стене, лицом к двум дверям, руки на коленях. Скучное лицо, полусонные глаза — как у всех.

Под воротом, на груди, лежал Знак, который снялся с мёртвой шеи сам. Легко. Как «здравствуйте».

Вот тебе и наука.

Выходило одно из двух — она уже привыкла, что здесь всё выходит одно из двух. Либо почтенный лектор ошибался, и тогда грош цена всей их истории с датами. Либо он говорил правду — и тогда ошибалась она. Тогда в переулке за красильней случилось что-то, чему в тёплом молоке этой лекции места не было. Что-то немыслимое. И это немыслимое висело сейчас у неё на шее, тёплое от её тепла.

Знак молчал — притворялся ветошью, как договаривались.

Ты-то знаешь, как ты снялся, — сказала она ему без слов. — Знаешь и молчишь.

— …о чём нам красноречиво свидетельствует хроника Второго передела, — сообщил лектор Эйн, и Айра вернулась в зал, где ничего не изменилось: спали красные, сидели серые, кошка на кафедре перевернулась на другой бок.

С заднего ряда красной секции подняли руку. Парень — крупный, со сбитыми костяшками — спросил, правда ли, что на севере до сих пор находят тех, у кого кровь не по Реестру, и что с ними тогда делают.

Зал просыпался неравномерно: там уже гудели, тут ещё клевали носом.

Лектор Эйн улыбнулся доброй улыбкой очень старого человека, которому задали любимый вопрос.

— Прекрасный вопрос, юноша. Он делает честь вашей любознательности и вашему чтению на ночь. — И дальше, три полных минуты, он отвечал: про строгость Реестра, про мудрость учёта, про то, что порядок — как хорошая кровля, которую не замечаешь, пока она есть. Говорил гладко, тепло и охотно.

Когда он закончил, Айра добросовестно попыталась вспомнить, что он ответил. Ответа не было. Была кровля. Хорошая. Крепкая. А под ней — пустота.

Вот это работа. Столько слов — и ни одного по делу. В суде за такое умение платят золотом.

Красный со сбитыми костяшками поморгал и сел, вполне довольный. Он, кажется, так и не заметил, что с ним произошло. Айра — заметила и запомнила: и вопрос, и то, как гладко его не стало.

Оставалось только понять, что это за Реестр, что за Второй передел и почему все будто уже знают об этом, кроме неё самой.

За обедом Тай нашла её сама — плюхнулась рядом, брякнув о стол чем-то, что при ближайшем рассмотрении оказалось её собственным локтем. Рукав у неё был подпалён по краю, скула отливала свежим синяком, а глаза сияли так, что от них можно было зажигать свечи.

— Плац! — объявила она вместо приветствия. — Сразу после истории нас погнали на плац. Настоящий! Три часа, двоих унесли, одного увели, я жива. Мастер Брек сказал, что я стою двоих.

— Поздравляю.

— Потом добавил: по шуму — четверых. — Тай задумалась. — Я решила считать это похвалой. Если складывать, выходит шестеро, а шестеро — это уже отряд.

Арифметика была её собственная, тёплая, и оспаривать её Айра не стала. Ела и слушала: про плац, про то, как строй держит удар, про то, что у мастера Брека голос, от которого «внутри всё встаёт по росту», и что синяк — это учебная отметка, почти как в журнале, только честнее.

— А про что вообще была история? — спохватилась Тай, уже сгружая посуду. — Я пыталась слушать, честно. Но этот дед на третьем слове меня срубил. Очнулась — уже про какой-то передел.

— Я узнала, что всё устроено так, как устроено.

— Ужас, — искренне посочувствовала Тай. — Ладно, мне пора: после обеда нас будут учить падать. Я умею! Я, может, лучше всех умею. Но у них тут, говорят, падают по науке.

И утекла — падать по науке.

В подвале Тени всё было по-прежнему: низкий потолок, круглый стол, семь стульев и лампа, при которой тени вели себя вольнее, чем положено. Декан уже сидела за столом. К этому начали привыкать — насколько вообще можно привыкнуть к человеку, которого никогда не видишь входящим.

Про вчерашнее задание она не сказала ни слова. Ни «кто понял», ни «откуда я знаю», ни даже взгляда, который бы это спрашивал. Задание просто осталось лежать где-то там, невыполненное или выполненное — не разберёшь.

Проверки не будет, — сообразила Айра, усаживаясь. — Проверка и не прекращалась.

— Сегодня — наблюдение, — сказала декан. Всем сразу. — Опишите человека, который выдавал вам сегодня обед.

Тишина вышла особого рода: пятеро одновременно поняли, что не могут вспомнить лицо, которое видели два часа назад с расстояния вытянутой руки. Шестая помнила оба — и молчала по соображениям, которых тут лучше было не объяснять.

— Мужчина, — рискнул наконец Юст. — Ну… в фартуке. Немолодой?

— Женщина, — тихо, но твёрдо возразила девушка с косой. — Женщина в сером платке.

Юст посмотрел на неё, как на больную:

— Какой платок? Мужик там стоял. С половником.

— Женщина. Я ей миску подавала.

— Мужик!

Спор разгорелся неожиданно живой — первый громкий звук, который эта комната слышала от шестёрки. Правы, как быстро сообразила Айра, были оба: на похлёбке стоял мужчина, на хлебе — женщина, и каждый из спорящих запомнил своего, в упор не заметив второго человека, у которого точно так же брал еду из рук.

Декан не вмешивалась. Грызня её, похоже, вполне устраивала — удобнее ответа не придумаешь.

Близнецы дождались паузы и ответили — поделив, как делили всё: одному первый котёл, другой второй.