Работаем, напарник. Уговор прежний: я — посредственность, ты — железка. Немного опозоримся и можно идти ужинать.

Кестил поднялся напротив так, как поднимаются по лестнице, которую строили под твой шаг. Невысокий, сухой, никакой. Он посмотрел на неё один раз, коротко, как сверяют пункт в списке с наличием, и стал ждать колокольчика. У прохода под галереей, в тени, стояла Лирна — старшая, с курса Серака, из тех двоих, кого Серак не слышит, — и смотрела, как все.

Колокольчик.

Первые двадцать ударов сердца не происходило ничего. Кестил стоял. Не в стойке — просто стоял, опустив руки, и смотрел на неё, как смотрят на замок, к которому подбирают ключ: без спешки, перебирая. Трибуны, ждавшие боя, начали недоумевать вслух.

Потом он шагнул — и ударил.

Удар был короткий, без замаха, экономный, как его походка, — и пришёл не туда, куда бьют, чтобы попасть, а туда, куда бьют, чтобы посмотреть, как ты уходишь. Айра ушла — неуклюже, с запинкой, по-посредственному, умудрившись ударить себя локтем в бок. Кестил принял ответ к сведению и ударил снова. В другое место. По-другому.

Он не дрался. Он спрашивал.

Каждый удар был вопросом, и все вопросы были про одно: что ты умеешь на самом деле. Он предлагал ей красивые выходы — и смотрел, возьмёт ли. Он оставлял дыры в своей защите — очевидные, удобные, как раскрытый кошелёк на базаре, — и ждал, увидит ли. Он бил быстро, когда она смотрела в сторону, и медленно, когда смотрела на него, и всякий раз в его глазах не было ни злости, ни азарта — одна работа, скучная, оплаченная вперёд.

Она не брала. Не видела. Не успевала. Она спотыкалась там, где положено спотыкаться, охала там, где положено охать, и дышала ртом, как учили. Дважды она поймала себя на настоящем ответе — на подлый короткий тычок к горлу, на подсечку из слепого угла, — и дважды удержалась, а выучка обошлась ей: раз — рёбрами, раз — коленом, тем же самым, вчерашним. Трибуны сначала болели, потом заскучали, потом засвистели. Эйн записал в хронику что-то длинное.

Вот какого ррага ему надо? Зачем весь этот цирк? Что они хотят выяснить?..

К исходу третьего круга по помосту она знала о нём три вещи. Он не устал — дышал носом, экономно, как всё в нём. Он не спешил — время работало на него, и он это знал. И он не собирался её ронять: уронить — значит кончить бой, а бой был единственным законным способом держать её под вопросами, на виду, под всеми взглядами разом.

Пора было ложиться. По уму — ещё круг, для достоверности: устала, споткнулась, добили. Она уже выбирала себе место, где падать, — ближе к своей кромке, подальше от его рук, — когда увидела краем, как Брек у судейского стола, мрачневший весь бой, поднимает руку.

Что он хотел — остановить, объявить, спросить — она так и не узнала.

Удар пришёл сзади.

Из-за кромки, снизу, под левую лопатку — короткий, ледяной, насквозь: в спину вогнали длинную холодную иглу, и вышла она через зубы. Ноги кончились. Помост качнулся навстречу. И то, чему она не знала имени — то, что она все эти недели давила, запирала, не пускала, — сорвало дверь.

Свет кончился.

Весь. Сразу. На всём плацу — солнце, небо, жёлтые доски, — как гасят свечу: между «есть» и «нет» не было ничего, ни сумерек, ни серого. По двору, от помоста к трибунам, волной прошёл холод. Звук осел, как пыль.

И в этой тьме она видела.

Всё.

Люди на трибунах стояли свечами — на каждом, сквозь одежду, горели нити: бледные, цветные, вшитые глубоко и намотанные наспех. Защитные амулеты лежали на грудях тонкими кольчужками света. Знаки — синие, серебряные — проступали у горла, как клейма сквозь мокрую ткань. Возле судейского стола стояла Тай — и от неё, единственной, шёл жар: медный, широкий, родной. На галерее, через всё поле, горел красный камень — маленький, злой, живой: он не светил, он искал. За кромкой, в трёх шагах, стоял серый — насквозь, без всякого капюшона: контур, наклон головы, латунный блеск у запястья, что-то короткое и тёмное в опущенной руке. На помосте, напротив, плетение на лице Кестила расходилось по швам, как гнилая нитка, — и что там, под швами, она рассмотреть не успела.

Потому что у прохода стояла Лирна и смотрела на неё.

Не на тьму. Не на помост. На неё — сквозь темноту, в упор, глаза в глаза, так, как не смотрел сейчас на всём плацу никто, потому что никто сейчас не видел ничего.

Лирна видела. Смотрела — и отвернулась. Сама. Медленно, как закрывают книгу.

Это не снаружи темно. Это я стала тьмой.

Секунда кончилась.

Свет вернулся — в крик. В триста глоток разом: трибуны орали, как орут ослепшие, которым вернули глаза, — от ужаса, что было, и от ужаса, что прошло. Айра стояла на коленях на жёлтых досках. Она не помнила, как оказалась на коленях. Она встала сама — раньше, чем к ней успели пойти. Это было важно. Почему важно — она будет думать потом.

Между ней и трибунами стоял ректор.

Мгновение назад его здесь не было. Его не было на лестнице с галереи, не было у помоста, не было нигде на этом дворе — а теперь он стоял в трёх шагах, между нею и тремя сотнями глаз, спиной к ней, лицом к трибунам, и мантия его ещё летела — довершая шаг, которого не видел никто.

— Хватит.

Одно слово — негромкое. Плац замолчал, как замолкает зал, когда судья кладёт руку на стол.

— Перегрузка учебного артефакта, — сказал ректор скучным казённым голосом, которым оглашают расписание. — Плановая проверка полигонных контуров. Турнир продолжится через час.

Говорил он всему плацу. Смотрел — на галерею.

Куратор Дейрус стоял у перил, тёплый и круглый, и на лице его лежала вся положенная случаю озабоченность. Он выслушал. Он кивнул. А потом поднял ладони и мягко, беззвучно свёл их — раз, другой, третий. Аплодисменты без единого звука, от которых стыло в затылке. Для одного зрителя.

Он не поверил ни слову. Веры тут и не спрашивали. Ему предъявили слово ректора Академии — сказанное вслух, при всём дворе, поверх его головы.

Дальше всё было деловито и быстро. Её под руки подхватили двое лекарей. Тай пробилась сквозь оцепление раньше, чем оцепление успело стать оцеплением, и пошла конвоем с другой стороны, молча, распространяя жар на полшага вокруг. Помост за спиной опустел: Кестила на нём уже не было — сошёл, растворился, унёс свои вопросы. За кромкой, где стоял серый, не было никого. Брек так и держал руку поднятой — и опускал её медленно, как опускают то, чему не нашлось применения.

До лазарета её довели без приключений — если не считать того, что второй из лекарей почти наверняка был тремя нтарами, сидящими друг у друга на плечах. Сил выяснять это у Айры уже не было.

В лазарете пахло сушёной травой и казённым мылом, и ставни были прикрыты — за что Айра была ставням отдельно благодарна: свет сегодня резал, как песок под веками. В ушах стоял тонкий звон, тело ныло всё сразу, оптом, как после ночи на черепице. Дар лежал внутри тяжело и глухо — набегавшийся, злой, слишком большой для своей будки.

Лекарь осмотрел её всю, простукал, осмотрел глаза и не нашёл ничего, кроме синяков сегодняшнего производства и колена вчерашней выдержки. Огорчился он этому профессионально — как человек, которому обещали перегрузку артефакта, а выдали здоровую девицу.

— Поднялась сама, — бормотал он под перо, записывая. — Жалоб не заявляет...

Холод прошёл по ней раньше, чем смысл. Этими самыми словами — этим же порядком, этим же почерком учёта — где-то в этих же стенах два года назад записали другого. Осмотр повторный. Поднялся сам. Жалоб не заявляет. У казённых слов были пары, и пары ей не нравились.

— К занятиям... — лекарь глянул на неё поверх пера, — ...допустить с утра.

С утра так с утра. Спасибо, что не «отчислить по состоянию здоровья». Шучу. Никому в этой комнате не смешно, но я шучу.

Тай сидела рядом на табурете и грела собой полкомнаты. Первые четверть часа она молчала, а молчащая Тай — это было явление почище сегодняшнего. Потом не выдержала: