— Я не Клинок.

— Ты со мной. — Тай сочла вопрос закрытым и перешла к следующему пункту: — А твой Кестил исчез. Совсем. Я проверяла: в строю нет, на довольствии нет, койки нет. Его как не было.

Его и не было.

Ним стояла тут же и читала итоги снизу вверх — от родной строки, самой нижней.

— Тень третья, — заключила она. — Из трёх.

— Зато лучше, чем в прошлый раз, — утешили из толпы.

— Я запомню, — пообещала Ним неизвестно кому, и прозвучало это почему-то как угроза.

Фонд духа ночного огня Тевр закрыл на рассвете, прилюдно: ночь прошла, огня никто не предъявил, делили ставившие «не явится». Радость у победителей вышла короткой. Выиграть у духа — это ведь ещё как посмотреть: деньги деньгами, а жить-то дальше здесь. Один из них, здоровенный, при Айре пересыпал выигрыш в ладонь, посмотрел на него, вздохнул — и пошёл к столам Марги, где ещё торговали остатками праздника.

— Масла, — попросил он. — На плошки.

Его никто ни о чём не спрашивал, но объяснил он это всей очереди — по кругу, а потом ещё по второму. Очередь кивала с пониманием: у духов в должниках лучше не ходить.

Тем же утром двор обзавёлся новым знамением. В плошке у восточной стены — той самой, первой, у умывален — среди масла обнаружилась серебряная монета. Настоящая. Молва вынесла вердикт до завтрака: дух принимает не только маслом.

Кессельроде подошёл, посмотрел — и опознал. Чекан был его дома: из тех самых монет, что раскатились тогда вечером по камням. Вслух он не сказал ничего, но по лицу его прочла вся очередь у плошки: наследник высокого дома стоял и решал, можно ли забрать своё серебро у духа.

Не забрал. Постоял, одёрнул рукава — и добавил вторую.

К обеду у восточной плошки толпились желающие посмотреть на серебро духа, а у Тевра — желающие поставить на то, чьё оно. Айра посмотрела на монету один раз и очень постаралась ни о чём не думать.

Дух полуденной тьмы тем временем шёл на второй доске отдельной строкой, и строка не пустовала. Хронику Эйна переписывали в шести экземплярах — очередь из желающих перечитать вчерашний день стояла к лектору, как за хлебом, и Эйн, выдавая по листу в руки, выглядел счастливым впервые за десятилетия. Юст тем же утром вернул «Положение» в канцелярию — и, говорят, успел за ночь переписать себе от руки два любимых раздела. Для души.

А в сетке, под счётом, против строки «Сол — Кестил» стояло новое слово. Аккуратное, уже подшитое: «Прервано. Перегрузка учебного артефакта».

— Первый раз такое, — сказал за плечом Верен. В голосе было уважение гурмана. — Всегда было либо победил тот, либо этот. Такой порядок. А тут...

Он ушёл, унося наблюдение бережно, как находку. А Айра осталась стоять перед строкой, которая за одну ночь сделалась правдой. К вечеру ей будут верить триста человек, к весне — вся академия. А через год, если не беречься, — и она сама.

Тут же, у доски, Брек принимал у распорядителей жетоны и выслушивал жалобы, которым было заранее отказано. Айра выждала самую людную минуту и подошла. Так было надо. Такие вещи делаются при свидетелях — или не делаются вовсе.

— Господин Брек. — Громко, скучным казённым голосом, каким читают расписание. — Могу я закончить бой, или на меня уже оформили акт о порче учебного имущества?

Двор грохнул.

Смеялись скамьи. Смеялись распорядители с мотками флажков в обнимку. Смеялся кто-то на верхнем ярусе полуразобранной трибуны, рискуя съехать вниз вместе с доской. Слово «имущество» побежало по толпе, обрастая на ходу, и где-то уже деловито спрашивали, какой формой такое оформляют.

— Форма восемь, — Брек не изменился в лице. — В канцелярии.

Двор добило.

В пяти шагах, у края толпы, стоял куратор Дейрус. Он улыбался вместе со двором — тепло, от души, — а большой палец его тем временем медленно оглаживал перстень, повернув камень к ладони. От него, сквозь золу и щепу, тянуло ладаном. Он посмотрел на неё две долгие секунды — так смотрят на счёт, который не сходится, — улыбнулся ещё шире и пошёл дальше, унося своё внимание, как полную чашу, которую нельзя расплескать.

Ей было страшно. Глубоко, по-подвальному, страшнее вчерашнего: вчера всё случилось быстро, а сегодня у страха было время. Но испуганных здесь искали — а испуганные прячутся: не поднимают глаз, меняют походку, обходят людные места. Испуганных с галереи видно, как мышей на рассыпанной муке. Поэтому она стояла посреди двора, на самом свету, при всех — и шутила казённым голосом. Шутка не прячется. Шутку не подошьёшь.

Руки за спину. Пальцы в замок. Улыбаться.

Обедать Тай повела её твёрдой рукой — мимо всей очереди, к самому котлу, и очередь Клинка расступалась перед ними, как расступается вода перед человеком, которого посетил сам дух полуденной тьмы.

— Со мной, — коротко объясняла Тай тем, кто оборачивался. Никто не спорил. Спорить с Тай на второй день после боя было занятием для очень уверенных в себе людей.

Первая очередь оказалась не выдумкой: черпак шёл со дна, где гуще, и в миске у Айры лежало мясо — настоящее, волокнами, а не воспоминанием. Пар стоял над столом Клинка, как над баней. Тай ела за двоих и успевала следить, чтобы ели вокруг.

— Год так жить будем, — сообщила она с набитым ртом. — Привыкай.

— Я не привыкаю к хорошему. Дурная примета.

— А я привыкаю сразу. — Тай подвинула ей хлеб. — Что время терять? Зато потом будет что вспомнить.

Ним подсела без приглашения и без тени сомнения — Тень к Тени — и молча пододвинула свою миску поближе к Тай: основательность она уважала.

Вот и весь секрет здешней жизни, если разобраться: сиди с демонидкой, ешь со дна. Знали бы в нижнем городе, за что тут выдают мясо, — очередь стояла бы от ворот до рынка.

После обеда подвал Тени собрался на первое послепраздничное занятие, и Виерна разобрала Сквозняк, как разбирают проигранную партию: по ходам и без сожалений.

Юсту досталось: «Донёс по прямой. Похвально. Предсказуемо — непростительно». Ним: «Угощение не помеха. Помеха — вера в собственную хитрость на последних десяти шагах». Близнецам — кивок, один на двоих, что по деканской шкале тянуло на орден. Тевру: «Двадцать шагов — и к ящику. Засчитываю как знание своих пределов. Знание пределов — редкость. Обычно его путают с ленью». Тевр поблагодарил и, кажется, что-то записал.

— Адептка Сол.

Айра стояла со скукой на лице и совсем не со скукой внутри.

— Попались правильно, — сказала Виерна. Помолчала и добавила, уже отворачиваясь к столу: — Даже слишком.

«Даже слишком». Пойди пойми — похвала это или предупреждение. Хотя у Виерны это всегда было одно и то же слово.

После занятий она пошла через двор коротким путём — под трибунами, которые ещё не успели разобрать.

Пустые переходы её уже подводили. Этот подвёл так же.

Вчера здесь жил чёрный ход праздника: гул ног над головой, пыль в столбах света, целая рыночная площадь на верхних ярусах. Теперь наверху было тихо. Столбы света стояли пустые, пыль в них оседала медленно, как после ушедшего каравана, и пахло уже не праздником — остывшим деревом и верёвкой. У дальней стойки, между двумя пятнами света, стоял ректор.

Не ждал — стоял. Так же, как тогда, в галерее: хозяином вида. Только вида здесь не было. Была пыль, свет в щелях и она.

— Адептка Сол.

Голос был казённый, разгонный — первая строка приказа. За такой строкой всегда слышно заготовленную фразу, как телегу за поворотом: она уже едет, гружёная, её не остановить.

— По вчерашнему происшествию положено опросить участников, — начал он. — Явитесь...

Айра встала в трёх шагах — спина прямая, лицо самое пресное из всех, что у неё водились, — и приготовилась выслушать телегу целиком: опрос, подпись, форма какая-нибудь.

Телега доехала до середины и встала.

Он молчал. Секунду. Другую. Светлые, почти белые глаза смотрели на неё в упор, и в полутьме перехода они светились — едва-едва, на грани «показалось». А в глубине шла какая-то своя работа — тяжёлая, невидимая, как под водой. Потом он отложил заготовленное — это было видно физически, как откладывают инструмент, — и сказал то, что не готовил никогда и ни для кого: