— Вы знаете, что я видел.

— Да.

Конечно знаю. Вся академия видела! Все видели. Понимать бы ещё, что это было.

— И вы знаете, что я такое.

— Да.

Да уж поняла. Ректор. Бюрократ. Злыдень из бабкиных сказок под прикрытием — да неважно мне. Лучше скажи…

— …что я такое? — Рот открылся сам и договорил вслух то, что она собиралась оставить себе.

Стало очень тихо. Где-то наверху хлопнула отдираемая доска, простучали чьи-то шаги — мир снаружи продолжал разбирать праздник, и ему не было дела до двоих под ярусами.

— Вы знаете? — спросила она. Уже нарочно. Раз рот всё равно открылся.

— Да.

— Скажете?

— Нет.

Правая рука его, опущенная вдоль тела, дрожала. Мелко, скупо — как раз настолько, чтобы увидел только тот, кто умеет смотреть. А смотреть она умела. Так дрожит рука, которая всю ночь держала что-то тяжёлое и которой до сих пор не сказали, что можно отпустить.

Он поймал её взгляд.

И убрал руку за спину — спокойным, будничным движением, каким поправляют мантию. Ни один мускул на лице не дрогнул.

Она сделала вид, что не видела. Он сделал вид, что поверил.

— Ну и я тогда не скажу, кто вы такой.

Он не ответил. Просто смотрел на неё очень долго и очень внимательно. Похоже, Айра выдала единственный ответ, которого он не ожидал.

Затем он повернулся и пошёл к выходу из-под ярусов — мерным своим шагом, не торопясь и не оглядываясь, и пыль в столбах света качнулась и пошла следом, как свита. И уже от самого выхода, не оборачиваясь, уронил в темноту:

— Достойно.

Шаги стихли. Осталась она, тишина в обе стороны и слово, которое надо было теперь куда-то положить.

Достойно? Боги, что я вообще смолотила?.. Да что же за язык у меня такой. Могла бы ведь повыспрашивать, поговорить нормально, так не-е-е-ет. Дура.

Вечером, перед своим часом, она зашла в читальню.

Лампы там горели через одну — после праздника академия экономила на всём, кроме тишины. Ольдер сидел за дальней конторкой, прямой, как его же ключи, и что-то писал. Лирна тоже была здесь — Айра увидела её от дверей: дальний стол у окна, стопка томов, ни одного лишнего движения. Мимо конторки Айра прошла скучным шагом, сняла с полки первый попавшийся том, полистала на виду — пусть зеркальца запомнят человека, которому нечем заняться, — и ушла в дальний ряд, к переплетённым годам, куда по вечерам не заходил никто.

Место она выбрала днём. Простенок между двумя шкафами — единственный угол зала, куда не смотрело ни одно из зеркалец Ольдера. И единственный, что открыто просматривался от дальнего стола у окна. Она проверила и то и другое — с двух концов, по всем правилам прежнего дела: разговор, которого не должно быть, ведут там, где его увидит только тот, кого зовёшь.

Лирна прочла приглашение — и пришла. Как — Айра не услышала. Просто в соседнем ряду, у полки, стояла теперь старшая с курса Серака — сухая, пепельная, с пальцем на корешках: она читала не названия, а годы. Палец шёл неспешно и остановился на переплёте с побелевшим углом.

— Почему ты отвернулась?

Лирна дочитала корешок до конца. Потом повернула голову — на четверть, не больше, как раз настолько, чтобы стало видно: она не удивлена. Ни вопросу. Ни тому, кто спрашивает. Ни тому, что её нашли в слепом углу, который она, судя по всему, знала задолго до Айры.

— Потому что смотреть было не на что.

Голос у неё был под стать походке — без веса, без нажима. И пока Айра выбирала между «не понимаю» и «ничего вообще не понимаю», Лирна добавила — тише, уже не ей, а полке, годам, пыли на переплётах:

— Совет однажды уже решил за меня, кем мне быть. Больше я ему не помогаю.

Она сняла с полки том — тот, с побелевшим углом, который искала всё это время, — и посмотрела на Айру. Один раз. Прямо. Это был не женский взгляд и не студенческий. Так смотрят через прилавок, когда сделка заключена и цена объявлена. По рукам можно не бить.

Лирна ушла первой — беззвучно, как и пришла. Айра постояла у полки, глядя на прореху между томами, где только что стоял чей-то год.

Да уж. В некоторые секреты лучше не лезть. Живи спокойно, Лирна. Тебе, видимо, и без меня досталось.

Час в приёмной в этот день был двойной: к обычному приклеили вчерашний, перенесённый. Два часа под маятник — это много. К середине второго часа выяснилось, что она играет с ним в гляделки — и проигрывает: маятник не моргал. Дисциплина спала на подоконнике, набегавшись за праздник, и во сне перебирала лапами — догоняла кого-то, кого наяву догонять поленилась.

За дверью кабинета шло перо — не запинаясь, будничным своим ходом, знакомым ей лучше, чем хотелось бы. Значит, там тоже делали вид, что день обычный. Ну и правильно. Вдвоём делать вид сподручнее.

Не смотри на меня так, часовой. Ничья. Ты выстоял, я высидела — оба молодцы, обоих завели.

Циркуляр она увидела поздно, уже в сумерках, когда двор опустел: свежий лист с двумя печатями висел поверх снятых праздничных, и доска, отдав праздник, возвращалась к обычному рациону. Огонёк догнал её ещё у колоннады — сам, по-свойски, как дворовый пёс, заступающий с ней в смену, — повис над плечом и осветил свежий лист.

«В связи с расширением программы инспекции пребывание куратора Совета в стенах Академии продлевается. В целях завершения проверки на следующей неделе будет проведён общий экзамен первого курса с применением детекторной системы Совета. Явка обязательна. Списки и порядок — дополнительно».

Айра прочла и перечитала — медленнее. Слова были круглые, гладкие, как пуговицы, разложенные в ряд. Все, кроме одного. Одно лежало в самой серёдке листа, и от него тянуло холодом на полдвора: «детекторной».

За ужином об этом уже гудели — вполсилы: экзамен, на следующей неделе, да сколько можно, дайте пожить. Кто-то спрашивал, что такое детекторная система. Ему отвечали — уверенно и каждый своё. Тевр, по слухам, отказался открывать на экзамен доску. Сказал: «Я даже не знаю, что это такое».

Она стояла перед доской одна, в пустом дворе, под своим самозваным фонарём. Через двор, наискось, темнел Большой зал — высокие окна, тяжёлые двери. Тот самый, где месяц назад чаша решала её судьбу цветом. Если Совет ставит проверку на весь курс — ставить будут там: другого такого зала в академии нет.

Зал она померила ещё в первый день — привычкой, про запас, как делала со всяким новым местом: не зная зачем, знала — пригодится. От дверей до возвышения, где стояла чаша, — шагов сорок.

Теперь пригодилось. Она повернулась спиной к бумаге, лицом к тёмному залу — и отмерила те сорок шагов заново, прямо тут, по стылой брусчатке. Уже не чужие. Свои.

Шаг — секунда.

Семь она уже умела. Семь секунд — выученных, запертых, оплаченных.

Понадобится сорок.

К себе она поднялась уже в темноте — и застала хозяина дома. Кот лежал на подушке, свёрнутый тяжёлым кольцом, и на её приход не повёл даже ухом. Ленты при нём больше не было. Отслужила.

— Бант, значит, — сказала ему Айра. — Сам завязал?

Кот приоткрыл один глаз. В глазу не было ни банта, ни ленты, ни кладовой — одна глубокая, устоявшаяся правота.

— Ладно, ладно. Не ворчи.

Она села на край кровати, стянула сапоги и стала раскладывать день — вслух, вполголоса. Попробуй тут не вслух, когда единственный собеседник всё равно делает вид, что спит.

— Все сегодня в расчёте, слышишь? Ты вернул казённое. Скептики откупились маслом. А мы с ректором... — Она осеклась. — А вот это пойдёт в список того, о чём я не расскажу никому. Пункт третий. Список у меня короткий, зато отборный.

Кот зевнул — широко, с подвыванием, со всей возможной оценкой её секретов.

— Зато вот тебе загадка. — Айра легла поперёк кровати, головой к его боку. — Человек с первого дня смотрит на меня так, будто читает с листа. Лампы вокруг него гаснут сами — им, похоже, стыдно. Глаза днём белые, как зимнее небо, а в темноте — светятся. Самую малость. Я сегодня проверила: не показалось. И рядом с ним пусто — как рядом с Кессельроде, помнишь Кессельроде? Только у того пустота шагов на пять, а у этого — на всё крыло. Что это, по-твоему, такое?