— Это была ты, — сказал он. Не спросил — именно сказал, тоном человека, у которого на глазах рушится картина мироздания. — На подоконнике. С яблоком. Ты сказала «не-е-ет»!

— Я сказала, что я там сижу, — уточнила Айра. — И я там сидела. Всё до последнего слова — чистая правда.

Юст открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Виерну — как ищут управу. Управа смотрела в ответ с выражением, которого не было.

— Доказательство, после которого не спорят, — оценила Виерна. — Спорить будете, адепт?

Юст сел. Круг подозреваемых, судя по его лицу, только что сузился окончательно — и счастья это не принесло.

— Ваша тень, адептка Сол.

Вот оно. Айра знала, что вопрос придёт, — знала с той самой ночи, и всю неделю носила ответ при себе, так и не решив, в какой он монете. Сейчас решать было поздно, а значит — просто.

— Знаю. Не назову.

Полсекунды. Ещё полсекунды. По здешним меркам — крик на площади.

— Причина.

— Мне это отдали даром. — Айра держала голос скучным, как на досмотре. — Даровым не торгуют.

Лампа над столом потрескивала. Пятеро сидели так тихо, как умеет сидеть только Тень, которой очень интересно.

— Принято, — сказала Виерна и перевела взгляд. — Адептка Ним. День цели.

Адептка Ним сдала день Тевра тихо и убийственно точно: подъём, умывальня, завтрак, «до полудня вёл наблюдение за адепткой Сол, после полудня вёл наблюдение за адепткой Сол, вечером вёл наблюдение за адепткой Сол и делал записи».

Ни одна голова не повернулась — здесь уже умели не смотреть. Тень, которую адептка Сол отказалась назвать, сидела за этим же столом и медленно розовела ушами.

Вот и вся цена моему молчанию, — Айра держала спину прямой. — Тайну, которую я не сдала, сдали в порядке общей очереди.

— Ваша тень, адептка Ним?

— Адепт Юст, — назвала Ним без всякой мстительности, как пересчитывают бельё в стирку. — Доказательства: любые. Он заглядывал за мной в прачечную. Он кричал «ага» мне в затылок в библиотеке. Он спрашивал у прачки, я ли это.

— Я работал открытым методом! — не выдержал Юст.

— Метод засчитан прачке, — заключила Виерна. — Адепт Тевр. День цели.

Тевр встал — единственный на всю шестёрку, кто пришёл с бумагой, — достал из-за пазухи лист и начал сдавать день Айры: канцелярия, читальный час, обед, приёмная с семи до восьми. День был безупречный. Ещё бы: она сама его надиктовала.

— И примечание, — Тевр дошёл до конца листа. Уши его горели, но голос держался. — Объект знал о слежке. Я сообщил сам. В первый же вечер. В уставе на этот счёт запрета нет — я проверял. Устав молчит. Я решил, что так честнее.

Он сложил лист и сел. В подвале стало до того тихо, что сквозь потолок дошли чьи-то шаги этажом выше.

Айра сидела с самым скучным своим лицом и чувствовала себя человеком, который прятал краденое под полой, а оно вышло на середину комнаты и представилось.

О, ну конечно. Давайте все выставим Айру дурой. И зачем я только про него смолчала?.. Очередное доказательство, что благородство есть яд современного общества.

Виерна смотрела на Тевра целую секунду. Дольше, чем на всех прочих разом.

— Учтено. — И поднялась. — След сдан. Все шестеро. Со следующей недели — вторая наука.

— Какая? — не удержался кто-то.

— Узнаете, — сказала Виерна, и дверь отворилась перед ней сама. — Вернее, это она узнает о вас. Первой.

И вышла. Дверь затворилась — мягко, без стука, как закрывают за собой люди, которым некуда спешить ближайшие лет двести.

Шестёрка посидела ещё немного. Потом Юст сообщил в пустоту над столом:

— Я никому не доверяю в этой комнате.

— Учтено, — сказали близнецы. Хором.

Тай перехватила её во дворе, на полпути между Корпусом и вечерним часом. В руке у неё был кулёк, от кулька пахло жжёным сахаром, и сияла Тай загадочно, как человек, который поклялся молчать и надеется, что его умолят.

— Ну? — не выдержала Айра на втором шаге.

— Я выиграла! — Клятва не продержалась и вдоха. — Ставку! Помнишь, я ставила на тебя и не говорила на что? Всё, можно: сдача прошла, ставки закрыты. Я ставила, что ты свою тень найдёшь — и не сдашь. Один к шести! Никто не верил. То есть в «найдёшь» верили многие, а в «найдёшь и смолчишь» — я одна.

— Откуда ставки узнали, чем кончилось? Сдача была час назад. За закрытой дверью.

— Юст! — Тай сунула ей кулёк: бери. — Он вышел из вашего подвала и объявил первому встречному, что никому не доверяет. Его, конечно, расспросили. Он тут же всё вывалил, но попросил никому не рассказывать.

Орех в сахаре хрустнул. Против такого гонца наука Виерны была пока бессильна.

— Откуда ты знала? — спросила Айра.

— Что найдёшь? Ты десять секунд торговалась с чашей, ты...

— Что смолчу.

Тай пожала плечами. Воздух над ней дрогнул, как над летней крышей.

— Я в тебя вложилась, — сказала она тоном ростовщика, у которого спросили очевидное. — В первый же день. А за вложениями надо следить. Я слежу. Ты никогда не отдаёшь того, что тебе дали просто так. Хлеб вон до сих пор Тевру должна, я же вижу, как ты его считаешь.

Айра сгрызла второй орех. Внутри у неё происходило то самое, непривычное и невыгодное: её прочитали. Второй раз за день — сначала женщина, у которой вместо лица вежливый туман, теперь девица, которая путает заслуги с арифметикой. Первое чтение было по науке, и его стоило принять к сведению. Второе было без всякой науки, и с ним нельзя было сделать ничего.

— Выигрыш большой? — спросила она наконец.

— Семь медяков. Четыре уже в кульке. — Тай заглянула внутрь и пересчитала честность: — Три. Остальное Тевру: он заслужил. Юст рассказывал, что Тевр сдал сам себя и не прогадал — я так не умею. Я как-то попробовала сознаться, что подожгла сарай, — и всё равно вышло, что виноват сосед.

К семи вечера Айра поднималась на третий этаж с пачкой бумаг под мышкой и с чувством, которого у неё в академии ещё не бывало: она шла в приёмную по делу. Прошение, три листа заслуг, входящий номер в углу. Не отбытие — доставка. Разница была на вкус как разница между «привели» и «пришла».

Да, господин ректор. Я здесь по делу, а не просто сидеть час и смотреть в стену.

Лампы по коридору линяли, как положено, — чем ближе к кабинету, тем ленивее. Компас работал.

В приёмной всё стояло по-вчерашнему: маятник мерил вечер, стол ждал, Дисциплина спала на подоконнике узлом, из-под которого свисал заломленный хвост. За дверью кабинета писало перо.

Айра вписала в журнал «18:56» — рука уже не спрашивала, как пишется «Сол», — и положила пачку на край стола, стопкой, уголок к уголку. Полюбовалась. За такую доставку в нижнем городе взяли бы медяк, и то с наценкой за третий этаж.

Потом села на скамью, приготовилась к часу тишины — и услышала, как в коридоре, за приоткрытой дверью приёмной, что-то мягко и тяжело ступает.

Нет.

Кот вошёл, как входят домой. Не оглядываясь, не принюхиваясь, вразвалку — брюхо его покачивалось в такт шагам, тяжело и вальяжно, как мешок менялы. Через всю приёмную, мимо Айры — даже ухом не повёл, — он проследовал прямиком к подоконнику, где спала Дисциплина, сел внизу и уставился вверх.

Вот куда ты ходил утром. Вот, значит, какие у нас дела.

Айра сидела очень прямо и очень тихо. За дверью писало перо. До восьми оставался почти час, и весь этот час в приёмной ректора собирались находиться: она, спящая кошка и кот, которого здесь не значилось.

— Кыш, — прошипела она одними губами. — Домой. Кровать твоя. Вся. Насовсем.

Кот смотрел на подоконник. Взгляд у него был долгий, обстоятельный — взгляд человека, который пришёл свататься и заодно оценивает недвижимость.

Дисциплина открыла глаза.

Дальше всё пошло так, как ходят лавины: сначала тихо и по одному камешку. Кошка увидела — вскочила — распушилась вдвое, дугой, хвост трубой с заломом на конце, — и зашипела, тонко и зло, как чайник, у которого сорвало крышку. Кот в ответ моргнул. Оба века, медленно, со всей нежностью, на какую способны тяжёлые ставни.