— Моу.

Айра замерла с сапогом в руке.

Это был не мяв. Даже не мяу. Это было тяжёлое, низкое, окончательное «моу» — если бы мяукать умела печь, вышло бы примерно так. Звук прошёл по комнате, задел что-то в оконном стекле и осел у неё где-то под ложечкой. Который день этот зверь молчал, как молчит мебель, — она уже записала его в бессловесные.

— Ты разговариваешь, — сказала Айра сапогу, потому что больше говорить было не с кем: Кот уже перетёк с кровати на пол — по ней, разумеется, придавив на прощание, — и сидел теперь у двери, мордой к замку. Хвост лежал вокруг лап аккуратным кольцом. Весь его вид сообщал: сказано достаточно, дальше дело за прислугой.

— У тебя есть свои ходы, — напомнила Айра. — Ты входишь в запертую комнату. Я проверяла замок. Дважды.

Кот смотрел на дверь.

— Вот и выходи, как входил.

Кот смотрел на дверь.

Она досчитала про себя до пяти, сдалась на трёх, встала и отперла. Кот поднялся — неспешно, с достоинством человека, которому наконец подали карету, — и утёк в коридор. Уходя, он не оглянулся. Благодарность в этих отношениях не была предусмотрена с самого начала.

И тебе доброго утра, душа-человек.

Айра выглянула следом. Коридор стоял пустой, серый, утренний, и Кот шёл по нему вразвалку, по самой середине, как ходят по собственной земле. Куда — она не знала. До сих пор ей казалось, что весь его мир — её кровать и чужой хлеб.

Выяснилось, что у кота есть дела.

Интересно, у кого их сегодня не станет.

За завтраком её ждали: Тай, две миски и серые листы, разложенные по столу с торжественностью военного совета.

— Садись, — распорядилась она. — Ешь и записывай. То есть сначала ешь. Нет, записывай, а я подержу твою гречку. У меня она целее будет.

— У тебя она будет съедена.

— Это и значит целее. Ничего не пропадёт. — Тай придвинула верхний лист. — Я всё продумала. Ты пишешь прошение, я диктую заслуги. Заслуга первая: непобеждённость. Единственная на курсе. Проверено, подтверждено, все свидетели живы. Пиши.

Айра взяла перо. Утро выдалось разговорчивое: сначала кот, теперь заслуги. Прошение — «о довольствии сверх положенного» — она вчера уже вытребовала у канцеляриста: тот выдал бланк молча, и по этому молчанию было видно, что бланки тут переживали и не такое.

— Заслуга вторая, — Тай загнула палец. — Пример младшим. На меня смотрят. Вчера двое первокурсников с Клинка при мне отжимались. Просто так, без приказа! Это влияние. Пиши: «оказывает воспитательное влияние».

— «Способствует поднятию боевого духа», — предложила Айра, выводя буквы. Язык Тай перекладывался на казённый неожиданно легко — как медь на серебро, только курс смешной.

— Да! Вот это оно. И третья, главная. — Тай перегнулась через стол и зашептала так, что обернулись через два стола. — Мастер Брек сказал, что я стою двоих. При свидетелях сказал. А теперь гляди, что выходит: если я стою двоих — то и есть я должна за двоих. Это не жадность. Это арифметика.

Айра оторвалась от пера и оглядела её с чистым уважением. Довод был безупречный: хоть сейчас в суд. За такую арифметику на рынке платили бы жалованье.

— Пишу, — она обмакнула перо. — «В целях поощрения воинских добродетелей и в соответствии с оценкой наставника...»

— «Стою двоих» не забудь.

— «...приравнять довольствие к оценке».

Тай засветилась так, что за соседним столом кто-то на всякий случай отодвинул от неё хлеб.

— Ренн. Когда меня назначат командовать чем-нибудь большим, я заберу тебя к себе. Будешь писать все мои бумаги, а я за это буду тебя кормить и никому не дам бить. Это официальное предложение. Обещание. Клятва!

— Я подумаю.

Думать там было не о чем: предложение было лучшим из всех, что ей делали в жизни. Именно поэтому она его записала — в тот список, который держат подальше и перечитывают в плохие дни.

Прошение вышло на лист, заслуги — на три. Канцелярист принял всю пачку после полудня, проштемпелевал, прочёл основание — и расщедрился:

— Довольствие проходит через ректора.

— Разумеется.

Пачка вернулась к ней через конторку: зачем гонять бумагу кругами, когда проситель и без того каждый вечер сидит у нужной двери.

Так к её вечернему часу в приёмной впервые прилагалось дело. Не отбытие — дело: положить бумаги на стол, по всей форме, с входящим номером. Тай на радостях едва не понесла прошение сама, и отговорить её удалось только напоминанием, что в приёмную пускают по журналу, а журнал у них один на двоих не предусмотрен.

Слежка тем временем дотикивала последние часы — неделя кончалась. Тевр ходил за ней уже совсем по-хозяйски: утром сверял её планы, вечером зачитывал ей самые удачные места из записей. За эти дни они выработали походный порядок: она впереди, он в семи шагах позади, и оба делают вид, что незнакомы, — с той разницей, что у неё получалось.

А после обеда дверь без ручки открылась перед шестёркой в первый раз за неделю.

Подвал не изменился: круглый стол, семь стульев, лампа. Виерна ждала на своём месте — про то, как она сюда входит, шестёрка гадать давно перестала. Мел с пола исчез бесследно.

— Неделя вышла, — сказала она. — Дни — мне. По одному. Адепт Юст.

Юст поднялся, одёрнул форму и отчитался, как рапортуют о взятой высоте: его целью была адептка Ним, объект вёл себя тихо, подозрительно тихо, за четыре дня объект посетил прачечную дважды и библиотеку один раз, больше объект не делал ничего.

— Ничего, — повторил Юст со значением. — Совсем ничего. Я усматриваю... — он поискал слово и нашёл своё: — Неспроста это всё.

— Это называется «хорошо прожитая неделя». Пустой день Тени — лучший её день. Ваша тень. Нашли?

— Никак нет. Но я сузил круг подозреваемых. До пяти человек.

— Нас здесь шестеро.

— Себя я исключил, — пояснил Юст. По голосу было слышно, что исключение далось непросто.

Где-то слева тихо поперхнулись. Виерна выдержала свою полсекунды и перевела взгляд:

— Адепты Ир.

Близнецы поднялись вместе, как одно отражение в двух зеркалах. Докладывал брат — сестра стояла рядом и заканчивала его паузы.

— Объект провёл неделю в слежке, — доложил брат.

— За мной, — закончила сестра.

— Мой объект тоже вёл слежку, — добавил брат, подумав. — За мной.

Стало тихо. Шестёрка пересчитывала это в головах, и по лицам было видно, у кого быстрее сходится.

— Вы следили друг за другом. Все четыре дня. По кругу.

Близнецы переглянулись — коротким собственным взглядом, каких Айра за ними помнила наперечёт. Похоже, до этой секунды каждый из них считал, что уж его-то цель — настоящая, а слежка за спиной — так, довесок.

— Целей вы не потеряли ни разу, — добавила Виерна. — Хвостов не заметили ни разу. И то и другое — правда о вас. Садитесь.

Кто-то у раздачи сегодня разбогател на медяк, — отметила Айра. — «Близнецы друг за другом, и сами не знают». Ставка старших зашла в самое яблоко.

— Адептка Сол. День цели.

Айра поднялась и сдала день Юста — по часам, как сдают выученное наизусть, потому что это и было выучено наизусть:

— Семь десять — умывальни. Объявил о пропаже полотенца с вышитой меткой. Всем. Семь сорок — завтрак, спор о том, честно ли считать сданную метку победой. Спор проиграл, но не сдался. Десять — переход, осмотр колонн. По одной. Всех.

— Семь двенадцать.

— Что?

— Умывальни. Семь двенадцать, не семь десять. Дальше.

Айра на мгновение встретилась глазами с тем местом, где у декана полагалось быть лицу.

По своим часам. Она сказала — по своим часам. Я думала, это фигура речи. Здесь не бывает фигур речи.

— Полдень — обед, — продолжила она, не сбившись. — Ставок не делал, осуждал чужие. Вслух. После обеда объект вёл переговоры со своей тенью. Переговоры прошли успешно: тень обязалась докладывать объекту обо всех, кого заметит у него за спиной.

Секунду в подвале не дышали. Потом Юст медленно повернул голову.