Ухаживание, поняла Айра. Боги всемилостивые. Это у него ухаживание.

— Кыш! — зашептала она, уже привстав. — Кыш, скотина ты бессловесная, она при должности, у неё хозяин за стеной!..

Кот поставил передние лапы на скамью под подоконником. Скамья сказала «крак». Дисциплина с воем взвилась со своего места, метнулась по подоконнику, свернула хвостом вертушку окна, перелетела на стол — по столу поехало: перо, песочница, чернильница...

Чернильница.

Айра метнулась за ней и не успела. Пузатая казённая склянка прокатилась по столешнице и опрокинулась — точно, всей душой, будто целилась — на раскрытый журнал дисциплинарного резерва. Чёрное вылилось на разлинованное. «Явка». «Убытие». «Сол Ренн». Всё, что она подписывала две недели, ушло под чернила одним махом.

Грохнуло — это Кот, устав от церемоний, взял подоконник штурмом. Туша его снесла остатки вертушки, Дисциплина с подоконника ушла на шкаф с прыжком, которого не постыдился бы Клинок, и уже оттуда, сверху, орала на всю приёмную голосом пожарного колокола. Часы качнуло. Маятник сбился с шага, стукнул о стенку короба — и встал.

Тишина получилась оглушительная. В ней было слышно только шипение со шкафа и то, как с края стола, капля за каплей, стекают на пол чернила.

Перо за дверью остановилось.

Окно, — поняла Айра со скоростью, с какой понимала только совсем плохие вещи. — Окно, дурак, окно!

Она рванула раму на себя — та, спасибо снесённой вертушке, отлетела сразу. Кот стоял на подоконнике всеми четырьмя лапами и смотрел на шкаф снизу вверх — задумчиво, оценивающе, как смотрят на крепость, которую не взять с первого приступа, но приступов у осады много.

— Вон, — выдохнула Айра и толкнула тушу обеими руками.

Кот качнулся, как гружёная баржа, — и остался. Только оглянулся на неё с укоризной, как на человека, который лезет в чужое сватовство, — а потом посмотрел на дверь кабинета.

За дверью двинули стулом.

И Кот пошёл. Сам, без спешки, с достоинством отступающей армии: сунул в оконный проём голову, за головой утекло плечо, за плечом, с некоторым трудом и в два приёма, последовало всё остальное. Это было похоже на то, как мешок муки уговаривают пролезть в форточку. Последним, уже из-за подоконника, мелькнул хвост — толстый, презрительный, не торопящийся никуда.

Щёлкнула дверная ручка.

Айра успела одно: развернуться. Не отряхнуться, не сесть, не придумать хоть какое-нибудь захудалое враньё — только развернуться лицом к двери, спиной к распахнутому окну, с пачкой бумаг, которую она, оказывается, всё это время прижимала к груди, как прижимают младенцев и краденое.

Ректор стоял на пороге кабинета. Из-за его спины, из кабинета, тянуло грозой — привычно уже, только теперь к грозе примешивались разлитые чернила.

Он не спросил «что здесь произошло». Он вообще ничего не спросил — просто повёл взглядом, и взгляд его пошёл по приёмной, как перо по строкам: перевёрнутая чернильница. Залитый журнал. Лужа, доедающая угол стола. Перо на полу. Скамья, отъехавшая от стены. Распахнутое окно, в котором стыла вечерняя синева. Кошка на шкафу — дыбом, всклокоченная, орущая в пустоту над подоконником.

И адептка Сол посреди всего этого. С пачкой бумаг.

Маятник молчал. Айра впервые слышала эту комнату без него, и оказалось, что в такой тишине слышно, как у неё колотится сердце.

— Я могу объяснить.

— Попробуйте.

Она открыла рот. В голове, обгоняя друг друга, пронеслись: сквозняк — не бывает таких сквозняков. Кошка взбесилась — про кошку ректора такое не говорят. Нтары — нтары мелкие, тут работал кто-то с её кровать размером. Правда — правда была хуже всего: в приёмной был кот, огромный, вот только вы его не видели, потому что он вот прям за секунду до вашего появления убежал...

— Не могу, — призналась Айра.

Ректор прошёл в приёмную. Поднял с пола перо, положил на сухой край стола. Посмотрел на журнал — чернила уже взялись по краям, страницы вспухли, «Сол Ренн» расплылось в общую черноту. Две недели её явок утонули целиком, вместе с шестью минутами первого дня.

— Окно.

— Что?

— Окно открыли вы.

— Я.

— Зачем?

Рот открылся сам. Она успела это почувствовать — как чувствуешь, что ступаешь на лёд не той толщины, — но было поздно.

— Выпускала.

— Кого?

Пауза. За окном, внизу, во дворе, было тихо. На шкафу утробно ворчала Дисциплина — уже не в голос, а себе, как ворчат на давно ушедшего.

— Никого.

И услышала это слово со стороны — так, как слышал его он. В комнате громили мебель. Она открыла окно и выпускала. Никого.

Ректор смотрел на неё. Долго — по меркам этой комнаты, где всё мерилось полусекундами. Лицо его не выражало ничего, кроме лёгкой, застарелой усталости человека, у которого в хозяйстве завелась вторая необъяснимая вещь, и обе почему-то водятся в одной и той же комнате в один и тот же час.

— Никого, — повторил он. Слово легло в комнату, как входящий номер — в угол листа. — В прошлый раз тоже было никого. Кошка кричала на пустую скамью — и никого. — Он повёл подбородком в сторону разгрома. — Только не говорите, что это была собака.

— Это был кот, — выпалила она.

Он посмотрел на неё. Очень внимательно.

— В Архонтии нет котов, адептка. — Ректор уже шёл к часам. — Только кошки. Одна.

Второго зверя их разговор, вопреки прогнозам, пережил. Он открыл короб часов, тронул маятник — тот качнулся и пошёл с полутакта, как не останавливался. Стрелки ректор поставил, не сверяясь ни с чем: просто передвинул, куда следовало, и в этом было что-то более жуткое, чем весь сегодняшний разгром.

— Журнал испорчен, — сказал он часам. — Канцелярия заведёт новый. Явка засчитана: вы были на месте. Разгром... — он обернулся и ещё раз оглядел приёмную, — разгром был не ваш. У вас заняты руки.

Айра проследила его взгляд и обнаружила, что всё ещё держит пачку — уголок к уголку, ни один лист не съехал. Единственный порядок в комнате.

— Это вам, — сказала она, потому что надо было что-то сказать. — Прошение. О довольствии. С приложением заслуг.

Он взял пачку. Открыл верхний лист. Прочёл. По лицу его нельзя было понять ничего, но читал он дольше, чем требовало одно прошение, — до самого конца, до третьего листа заслуг включительно.

— «Стою двоих», — прочёл он вслух. Голос его ничего не прибавил к этим словам, и именно поэтому они прозвучали так, как прозвучали.

— Оценка наставника. Мастер Брек. При свидетелях.

— Рассмотрю. — Он сложил листы точно по сгибам. У порога кабинета, уже взявшись за дверь, добавил, не оборачиваясь: — Приберите здесь. Ведро у сторожа, этажом ниже. Час можете не досиживать: уборка зачтётся отбытием.

Дверь кабинета закрылась. Через мгновение из-за неё пошло перо. Разгром разгромом, а бумаги — по расписанию.

Сторож выдал ведро и тряпку без единого вопроса — вопросы у него, судя по лицу, кончились году на десятом службы.

Айра тёрла пол в приёмной, и руки её делали работу сами: отжать, провести, отжать. Чернила сходили неохотно, чёрное разводилось серым, серое — водой, и пахли они кисло и важно, как все казённые бумаги Архонтии разом. Дисциплина спустилась со шкафа на подоконник и следила за уборкой сверху, как десятник, — круглыми жёлтыми глазами, в которых понемногу гас пожар.

Голова тем временем работала свою работу. Тоже сама.

«Кошка кричала на пустую скамью». Так он сказал — сам, своими словами. А на той скамье в тот вечер лежал Кот. Не в углу, не в тени — посреди приёмной, развалившись, свесив лапу, мордой к самому ректору. Ректор тогда вышел на шипение, скользнул взглядом по скамье, как по мебели, — и увидел мебель.

Пустую.

Отжать. Провести.

И. Дейн не видел кота — а И. Дейн читает ведомости первого курса и помнит опечатку на тридцать первой странице по номеру. Тевр не видел кота — Тевр, который замечает, что у раздатчика кольцо великовато. Тевр стоял в её комнате в двух шагах от кровати, на кровати лежала туша размером с сундук — и Тевр не сказал про неё ни слова, а она, дура, решила: не до котов ему. Коридоры. Все её заготовки — «не мой, сам увязался» — которые ни разу не понадобились. Ни один человек за все эти дни не спросил у неё, что это за зверь. Ни один. Никогда.