— Подтверждаю, — мрачно сказал лекарь. — Второй такой интересной у меня за практику не было.

Он забрал плошку и ушёл через проход — туда, где, судя по шороху бумаг, работал лёжа Серак: ему запретили вставать, сидеть и спорить, и он нашёл четвёртый способ существования.

Тай дождалась, пока лекарь наклонится над Сераком, а бумага под его рукой зашуршит громче. И сказала — почти одними губами, на пробу, как пробуют ногой первый лёд:

— Айра.

Просто имя, ничего больше.

— Тут, — отозвалась Айра.

— Хорошо. — Тай с глубоким удовлетворением вернулась к кружке. — Просто проверила. Вещь новая, обкатать надо.

Айра забрала письмо и вышла быстрее, чем собиралась.

Адалис Кер перехватила её на галерее второго яруса — так гладко, что перехват выглядел совпадением. Совпадений такой чистоты Айра не встречала даже у себя в промысле.

— Адептка. Составьте мне компанию — до конца галереи. Дальше не задержу.

По этикету её дома совместная прогулка наверняка что-нибудь означала — степень доверия, ранг беседы, а то и угрозу расправой: кто этих дворян поймёт. По этикету улицы прогулка вдвоём означала, что один идёт по делу, а второй стоит на стрёме. Айра пошла и на всякий случай назначила себя вторым.

В руке у Адалис был сложенный лист. Она несла его перед собой, чуть на весу, и отдавать явно не собиралась.

— Моя мать прислала письмо.

Голос был тот, второй, который Айра уже слышала однажды в танце: рабочий, на один раз.

— Плохое?

— Обыкновенное. Мать не пишет плохих писем — у плохих писем есть свойство попадать в чужие руки. Она пишет такие, после которых остаётся всё понять самой.

Шли они не быстро, мимо окон. Внизу темнел двор, у гостевого крыла грузили чей-то возок, и свет фонарей лежал на снегу жёлтыми лоскутами.

— Дому Кер намекнули, что зима слишком затянулась. Что терпение — добродетель домов, а у Совета добродетелей нет, у Совета есть процедуры. И для того, кто не отвечает на письма, там найдётся своя забота. Опека называется.

— Опека, — повторила Айра.

Слово было знакомое.

— У нас это называлось долей, — сказала она. — Её снимали с тех, кто помладше. Тоже за заботу.

Адалис не поправила и не удивилась. Только повернула голову — коротко, на ходу.

— Вы из среднего дома. — Не спросила: освободила от необходимости притворяться. — У вас, наверное, так и говорят. У нас говорят иначе, а делают то же самое. Когда жених большого дома тянет с ответом дольше приличного, его не торопят. Его начинают жалеть. Совет признаёт его негодным к должности — на время, для его же блага, — а заботу о нездоровом поручают дому невесты. Свадьбы это не отменяет. Меняется только слово. — Лист в её руке сложился ещё раз, вдоль. — Моя мать называет это лечением. У неё хороший слог. Это семейное: у нас все пишут лучше, чем живут.

На улице это делали проще: человека объявляли хворым, а потом забирали лавку — за уход. Бумаг при этом не выправляли: бумага стоила дороже лавки.

Айра спросила не сразу.

— По какому праву?

— По тому, что человек, который зимой хоронит адептов, ссорится с попечителем и молчит на письма домов, сам предоставляет право. Право всегда предоставляет тот, на кого его потом употребят. Тоже слова моей матери. Я, как видите, выросла в очень поучительном доме.

Галерея кончилась. Тут Адалис наконец остановилась и повернулась к окну.

— И сиделку к такому лечению дом Кер, разумеется, предоставит свою. Это в письме тоже есть. Между строк, где у моей матери написано всё главное.

Сиделку она не назвала. Сиделка стояла в двух шагах, и в тёмном стекле её волосы были почти рыжие.

И руки у неё не дрожали. Совсем. Однажды у этой женщины на слове «свадьба» дребезжало блюдце — Айра запомнила тогда, чему в таких разговорах стоит верить, и с тех пор смотрела не на лицо. Сегодня и на руки смотреть было незачем: лист в её пальцах был сложен так аккуратно, что на нём не осталось ни одной лишней замятины. Адалис всё уже объяснили. Давно и до конца.

— Зачем вы мне это… — начала Айра и осеклась.

Этот вопрос она здесь задавала уже трижды — и трижды получала вместо ответа урок. Спрашивать в четвёртый раз было бы уже как-то неловко.

— Не спрашиваете, — отметила Адалис. И впервые за разговор посмотрела на неё прямо. Светло-серые глаза были спокойны: ей самой давно было нечего решать. — Учитесь быстро. Тогда просто держите при себе: этой зимой ему нельзя давать поводов. Ни одного. Ни ссоры, ни истории, ни, — Адалис помедлила, — ничего такого, на что в зале смотрят женщины и о чём потом пишут мужчины. Скучная зима. Проследите.

— Я первокурсница. Я не слежу за ректорами.

— Разумеется, — согласилась Адалис Кер безупречно вежливо. — А я ни о чём вас и не просила. Видите, как у нас всё удачно складывается.

Она наклонила голову и пошла назад по галерее, прямая, как новая игла. Лист остался у неё в руке.

Айра осталась у окна.

Внизу погрузили возок и увели лошадей. Жёлтые лоскуты на снегу погасли один за другим.

Своя шея шла первым номером — так учила улица, так она и прикинула: снимут его, и у неё останется чужое имя, чужой Знак и зима, в которой за неё не подпишется никто.

А потом этот счёт отложила. Из того, что у неё было, в его оборону годилось одно: её отсутствие.

Скучной она умела быть так, что скучающие отворачивались сами. Просто раньше это укрытие всегда было её собственное. А не чужое.

Без четверти семь она стояла в приёмной.

«Не давать поводов». Поводом у неё числился пункт сорок третий: ежедневно, в семь.

Секретаря на месте не было, лампы горели вполсилы. На скамье для посетителей, заняв её целиком, спала Дисциплина. Айра предпочла постоять.

Из-за неплотно закрытой двери кабинета шли голоса. Один — экономный, знакомый до последней паузы. Второй — низкий, приятный, без малейшего нажима: такому голосу не нужно было повышаться, за него это делали другие.

Подслушивать было нехорошо. Стоять в приёмной, куда тебя вызвали к семи, — законно. Разницу между этими занятиями Айра решила обдумать как-нибудь на досуге.

— …и заметьте, я не прошу ничего взамен, — говорил лорд Мат. — Фонд возьмёт лекарскую часть на себя целиком: жалованье, поставки, люди. У вас освободятся руки и деньги. У пострадавших — а их, боюсь, будет больше, зима дурная — появится уход, который им задолжало не ваше заведение, а время. Я предлагаю академии не золото, ректор. Я предлагаю ей плечо.

Плечо. На рынке плечо подставляли часто. Правда, обычно затем, чтобы дотянуться до кармана.

Пауза за дверью была короткая.

— Академия признательна фонду. Лекарская часть останется за академией.

— Вы отказываетесь от денег на раненых.

— Я отказываюсь от людей в лекарской. Деньги фонд может передать без людей — казначейство выдаст счёт. Полагаю, вам его уже выписали: очередь в канцелярию нынче быстрая, ваши люди её заметно оживили.

Голос не дрогнул. От этого вышло как удар линейкой по пальцам. Лорд Мат рассмеялся — низко, добродушно, без малейшей досады.

— Жаль. Ну что ж — пусть будет счёт. Подумайте до весны, ректор: плечо я предлагаю не каждому. И не дважды.

Кресло отпустило его со скрипом. Айра отступила от двери на два шага и встала, как стояла бы дежурная первокурсница: глаза в пол, мыслей не положено.

Дверь открылась. Лорд Мат вышел — тяжёлый, широкий, в вечернем, которое сидело на нём так же хорошо, как утреннее дорожное, потому что иначе на нём не сидело ничто. На ходу он занимался перчатками и Айру заметил на второй, у самой двери.

Взгляд был короткий, без любопытства: мебель на месте, идём дальше. Что-то в этом пересчёте, впрочем, его задержало — он чуть замедлил шаг.

— Поздний час для первокурсницы.

— Явка, ваша милость. По расписанию.

— Похвально. — Голос был тёплый, как хорошо протопленная зала, в которую тебя не звали. — Дисциплина в этих стенах — редкость. Берегите её.

И вышел.