Дисциплина приоткрыла один глаз — проводить — и закрыла обратно.

Слышала? Ты у нас редкость.

Приёмная ещё несколько секунд пахла дорогой шерстью и — совсем слегка — воском чужих печатей.

Лекарскую часть — целиком.

В лекарской части жил, среди прочего, шкаф кастелянши Дорис, а в шкафу — журнал, где под словом «укрепляющее» стояли росписи, даты и клеймо поставщика. Айра отправила это туда же, где с утра лежала строка про розыск. Затылок не возражал.

— Адептка Сол.

Голос из кабинета. Она вошла.

Ректор стоял у окна, не за столом. За стеклом уже стемнело, и в чёрном стекле отражались лампы и он сам, и отражение она увидела раньше лица. Отражение стояло прямо. Только плечо у него чуть ушло вниз — как под грузом, который никому не передашь.

Дверь он велел закрыть. Сел, отодвинул чернильницу и кивнул на стул.

— Рассказывайте.

Она рассказала — как учили: с тем, что увидела за день. Про книгу зимних прибытий и костяную закладку на странице, где кончаются списки и начинаются письма. Про то, что пропавший жетон старший обвёл, как старого знакомого. Про призрака, не одобрившего мятый ворот, — это она вложила между делом, для равновесия, и по тому, как запнулось его перо, поняла, что равновесие дошло.

Про строку в попечительских бумагах она сказала последней. Дословно, как прочла: за услуги по розыску, город, по счёту — уплачено сполна.

Перо остановилось.

— Вверх ногами? — спросил ректор.

— Бумага лежала, я стояла. Так вышло.

— Так вышло. — Он отложил перо и посмотрел на неё длинно — как после пожара, когда проверял, вся ли она тут. — Комиссия завтра заканчивает и уезжает с актом. С этой минуты и до её отъезда к архиву не подходите. Утром я отправлю вас в деканат. С поручением. Скучным.

— У меня уже есть скучное поручение в деканат. — Айра положила на стол письмо Тай. — Простите. Оно короткое.

Ректор развернул и прочёл. Правая бровь дрогнула и вернулась на место — у него это означало удивление.

— Исчерпывающе. — Он отложил лист к своим бумагам лицевой стороной вниз. — Резолюцию она получит. Теперь — то, что я счёл нужным вам знать.

Айра выпрямилась.

— Комиссия ищет недостачу жетона. Я нашёл её раньше. — Он говорил скупо, по одному факту, и каждый клал перед ней отдельно. — Двадцать девятый, тот, что вы мне вернули, числился выданным. Гостевым порядком, при въезде. За писарем из передовой свиты лорда-попечителя — той, что приехала за три дня до хозяина.

Айра не шевелилась.

— Пропажу никто не заявлял, — продолжал ректор. — Ни в день выдачи, ни после. Человек, состоящий при бумагах лорда, потерял пропуск сюда — и не хватился. Люди его хозяина ищут пропажу по нашим ведомостям. По своим не смотрели.

— Рассеянный человек, — согласилась Айра.

— Крайне. — Ректор выдержал паузу — заготовленную заранее. — В этих стенах вообще нынче удивительно рассеянные гости: жетоны, списки. Только успевай подбирать.

Её собственные слова, сказанные в этом кабинете три дня назад, вернулись к ней с одной поправкой — и поправка была указателем. Айра посмотрела на него. Он на неё. Ни один ничего не прибавил.

Пальцы были разные, а показывали в одну сторону. Складывать их вслух она не стала. Такое складывают в одиночку, проверив прежде дверь.

— Кеонис приносил сегодня бумаги. — Она не спросила. Положила.

— Я знаю. — Ректор смотрел ей в лицо. — Мне доложили. Правильно. Продолжайте так столько, сколько потребуется, — а потребуется, надеюсь, недолго. Это не поручение, адептка. Это условие, при котором вы завтра проснётесь.

— Он тоже смотрел мимо. На сверке все смотрят мимо всех. Очень воспитанное заведение.

— Отучитесь острить об этом человеке. — Сказано было без нажима и оттого весомее. — Про «завтра» я помню. Я вам его обещал. — Он поднялся, подошёл к окну, глянул в стекло — не на отражение, сквозь. — Оно и наступит, если эта ночь пройдёт по плану. Работа идёт. Не вся работа делается при свидетелях — но ваша часть названа: быть на глазах и смотреть мимо. Всё.

— Всё, — повторила Айра.

У двери её догнало:

— Молоко.

Она обернулась. Ректор стоял к ней спиной, у окна, и в чёрном стекле она не увидела ничего, кроме того, что он туда смотрит.

— Кухня доложила о расходе молока на лекарскую сверх нормы. Лекарь доложил о ежах. Я распорядился норму поднять. — Пауза. — На ежей она теперь тоже рассчитана.

Айра вышла, аккуратно затворив дверь, и только на середине приёмной дала себе улыбнуться.

Никандр ждал её в галерее — там, где кончался свет приёмной и начинался длинный холодный полумрак, разгороженный одной лампой.

Он стоял у окна без папок — впервые на её памяти с пустыми руками — и смотрел во двор. Услышав шаги, повернулся на четверть — достаточно, чтобы обозначить: замечена.

— Поздний час, адептка Сол.

— Мне сегодня это уже говорили, господин куратор.

— Верю. Час такой — все говорят одно и то же. — Он не улыбнулся, хотя улыбка по голосу была где-то рядом, наготове, как прибор у тарелки. — Я вас не задержу. Мы вне процедур.

Айра остановилась поодаль, по-ученически. Руки на виду, лицо пресное. Всё остальное — внутрь, за все двери.

— Комиссия завтра закрывает сверку. — Никандр смотрел во двор, не на неё. — Акт уйдёт в столицу с утренней почтой. Я читал черновик — меня, представьте, спросили, всё ли верно по процедуре. По процедуре там всё верно. — Он помолчал. — В акте есть раздел о происшествиях. Пожар в жилом крыле, две смерти за зиму, покушение. И есть графа: источник. Пока в ней прочерк.

Двор за окном лежал чёрный, с одной цепочкой фонарей вдоль стены. Никандр смотрел туда, будто сверял фонари со списком.

— В академии живёт неучтённый носитель, — сказал он тем же вежливым, ничуть не изменившимся голосом. — Спрашивать не трудитесь, адептка. Я не спросил. Я сложил. То, что сделано этой зимой, не делается руками — а всех, кто умеет не руками, здесь считают по Реестру, и все на месте, до единого. Значит, есть кто-то, кого не считали. — Он помолчал. Айра поняла, что главное будет дальше. — Я затребовал ваше дело. Полностью, с приложениями. И прочёл его дважды, потому что в первый раз решил, что мне по ошибке подложили пустой формуляр. Ни взысканий, ни жалоб, ни единой приметы. Такую чистоту в бумагах наводят руками. Я знаю — я сам иногда навожу.

Про скуку в бумагах, которую делают руками, ей этой зимой уже говорили. Почти теми же словами. В другом кабинете.

— А ещё я смотрю на людей, — продолжал Никандр. — Выросшие при магии ходят мимо чудес не оборачиваясь. Вы оборачиваетесь. И удивляетесь всегда чуть позже остальных — сперва ищете, где выход. Я обязан вписать имя в графу. По регламенту — обязан.

Пауза.

— Я пока не вписал.

Ну вот и отучилась ты в академии, Айра. Пора снова на улицу.

— Вы говорили — у вас получается не записывать.

— Получается. Пока. — Никандр наконец посмотрел на неё. Глаза в полутьме были серьёзные и усталые — той усталостью, которую эта зима выдавала только за работу. Признавать это ей не хотелось. — Утром сверку закроют. Прочерк в графе не уедет в столицу: прочерков наверху не любят, их заполняют. Если к рассвету у этой зимы не будет другого имени — в графу впишут то, которое складывается. И вписывать буду уже не я.

Он отступил от окна. Разговор был окончен, и окончил его он.

— Зачем я вам это говорю, объяснять не стану, — обронил он почти любезно. — Вы уже большая. Доброй ночи. Идите, адептка. Идите.

И пошёл первым — в темноту галереи, не торопясь. Его никто не торопил.

Айра осталась у окна.

Внизу горела цепочка фонарей. Где-то в академии человек с серым лицом, экономя каждое движение, доделывал свою работу. Следующей в ней шла она. Утром уедет акт.

Самое тяжёлое за день ей сказали последним. Вежливо, у окна, без единой бумаги.

До рассвета оставалась ночь. Одна.

Значит, к рассвету у зимы будет другое имя.