Закладку он оставил в книге. Айра, относя её на полку, раскрыла на закладке: страница как страница, ничьих помет — просто та, где кончались приехавшие по спискам и начинались приехавшие по письмам.

Прибытия начала зимы она помнила и без книги. Одно из них было её собственное.

Ставя книгу на место, она мысленно, как подельнице, велела:

Стой тут. Лишнего не рассказывай.

Верен подал ей следующую книгу — и придержал корешок на миг дольше нужного. Потом снял очки, протёр и надел обратно. На неё он так и не посмотрел, и это было самое понятное, что ей сегодня сказали.

Записывать было нечем, некуда и незачем. Тень не записывает, поэтому Тень помнит. Их этому учили с первой недели — оказалось, не для зачёта. Для дней, когда в твои стены приходят люди со списками, а у тебя из всего имущества — затылок, в котором не пороется никто.

К полудню по дальним стеллажам прошёл холодок — не сквозняк, а тот особый озноб, по которому здешние жители узнают своих мёртвых, — и между шкафами, не утруждаясь дверью, вышел старик.

Старик был совершенно гол. Гол обстоятельно, с достоинством, как бывают голы статуи и очень старые люди, которым уже всё равно, а остальным пусть будет стыдно.

Двое младших вскочили. Призрак обошёл стол по-хозяйски, заглянул в раскрытый реестр, пожевал губами.

— В моё время сверки шли твёрже, — сообщил он скорбно. — По четыре пера на стол. И никто не сидел в присутствии в мятом.

Младший писец, у которого ворот и вправду был не первой свежести, встал ещё раз, хотя и так стоял.

— Безобразие, — удовлетворённо подытожил старик и ушёл сквозь стеллаж — искать следующее безобразие.

— Не отражаем, — решил старший.

Айра проглотила соображение, что этот проверяльщик был единственным за день, кто пришёл сюда без списка.

Стопка проверенного за спиной у старшего доросла Айре до пояса, когда бумаги иллюзорной кафедры принёс ассистент.

Шаги Айра узнала со второго удара каблука. Головы она не подняла — сперва довела строку шифра до конца и только потом глянула: мельком, ни мгновением дольше.

— Простите за беспорядок. — Кеонис положил кафедральные книги на край стола. — Подшивка неполная. Остальное занесу завтра.

— Шифр. — Палец старшего не сошёл со строки.

Кеонис назвал шифр. Голос был прежний: гладкий, вежливый, услужливый. Только двигался он сегодня бережно, по одному движению за раз, как несут надтреснутую посуду, и скулы у него были серые — не той серостью, какую оставляет бессонная ночь.

Айра знала этот цвет. Со вчерашнего дня — на себе.

Она смотрела мимо, в строку, и строка не поплыла. Руки подавали следующую книгу.

— Ведомости за прошлый год — куда? — спросил старший, уже у неё.

— Второй пролёт, нижняя полка. Синий корешок, тиснения нет.

Голос вышел свой, обычный, будто в комнате не было никого лишнего.

За спиной у неё тихо закрылась дверь.

Смотри-смотри. Я тоже умею смотреть мимо.

Верен давно перестал просить, чтобы книги открывали от себя. Из-под дальнего стеллажа выкатилась мышь — совершенно круглая, как малая головка сыра, — неторопливо пересекла архив по прямой и укатилась за шкафы. Писцы подняли головы.

— Не отражаем. — Старший даже не оторвался от строки.

Быстро учились.

Уже под конец, когда чернильница у младших пошла по четвёртому кругу, старший разложил перед собой собственные бумаги — сверить дневную добычу с тем, что привёз. Бумаги были попечительские, с вензелем фонда по верху листа. Айра как раз несла очередной том — и, опуская его на край стола, разогнулась медленнее, чем нужно.

Вверх ногами она читала едва ли не раньше, чем прямо: у скупщика на прилавке долговая тетрадь всегда лежала к тебе не тем концом.

Столбцы шли смирные: суммы да росписи. «На поддержание», «на вспомоществование», «на нужды зимнего обустройства». А третьей строкой снизу, тем же писарским почерком, стояло: «за услуги по розыску, город, по счёту — уплачено сполна».

Услуги по розыску. Город.

В каникулы, этой же зимой, по нижнему городу ходили дешёвые ловчие и спрашивали Ренна Сола — в голос, через забор, так, что слышала вся улица. А в трактире, у стойки, спрашивали Айру. Искали её обеими жизнями сразу. Кто-то им за это платил, и она тогда не спросила себя кто: не до того было, ноги дороже вопросов.

Строка лежала перед ней и отвечала.

Записывать было по-прежнему нечем.

Затылок работал за всю канцелярию — и, в отличие от канцелярии, ничего не терял.

Из архива её отпустили в сумерках — остаток вечера комиссия управлялась своими силами. У дверей, притулившись к косяку так, будто он тут просто живёт, ждал Юст.

— Видела? — спросил он шёпотом, хватая её за рукав. Глаза у него горели нехорошо.

— Что именно?

— Том. — Юст оглянулся и понизил шёпот до сипа. — Они привезли с собой том. В телячьей коже, с двумя застёжками, я видел, как вносили. Это оно. Полный устав. Я говорил. Он есть.

— Юст…

— Всю зиму мне рассказывали, что я его выдумал. — Он отпустил её рукав и уставился поверх её плеча в стену, будто стены там не было. — А оно ездит. Ездит по стране в телячьей коже.

Спорить с человеком в лучший день его жизни Айра не стала. Тем более что том она и вправду видела: за день с ним сверялись дважды. Толстый. Верен как-то обмолвился, что в полном уставе семьсот девяносто страниц. На глаз сходилось.

К Тай она успела между сумерками и семью — с кружкой молока, добытой на кухне честным обменом: молоко против обещания вернуть посуду лично, потому что кухня в этот раз отчего-то очень настаивала на возврате именно посуды. Возможно, виной тому были нтары, которых Айра встретила на пути к лекарской. Они вполне деловито несли два котелка, одну кастрюлю и пяток мисок. Возможно. Возможно.

У дверей лекарской было пусто. Айра остановилась: со вчерашнего дня тут стоял караул — а теперь ни поста, ни следа. Внутри оказалось то же: в ногах у Тай, где ещё утром несла службу целая чёрная застава, не было никого.

По академии с самого утра ходили люди со списками.

Ну да. Конечно.

В такие дни существо, которого нет ни в одном списке, вычёркивало себя отовсюду само.

Тай полусидела в подушках, и первое, что Айра увидела с порога, была кружка.

Обычная глиняная кружка с горячим отваром — лекарь как раз отошёл от койки, оставив на тумбочке свою плошку. Тай держала кружку обеими ладонями, обняв всеми пальцами, и грела руки.

Тай. Грела руки. О кружку.

Всю осень грелись о неё: кружки, подоконники, люди. Она раздавала жар не считая, потому что не умела иначе. Теперь сидела, сложив ладони вокруг глиняного бока, и брала тепло взаймы.

— Ренн, — обрадовалась Тай. — Ты вовремя. Тут кормят по часам, а часы у них жадные.

— Я слышала. — Айра пристроила молоко рядом с лекарской плошкой. — Ежу передашь сама.

— Ёж обойдётся. — Тай заглянула в кружку с молоком, потом в свою, с отваром, и решила держать обе: одну для тепла, одну для смысла. — У ежа расход маленький. У меня большой. — Она перехватила кружку поудобнее, потому что руки устали держать. — Мне сейчас положено всё лучшее.

Лекарь у дальнего стола, не оборачиваясь, издал звук, который в его исполнении сходил за смех.

— Ей положено, — подтвердил он желчно. — Ест за смену плаца и требует добавки. Организм работает. Забирайте письмо, адептка, пока она и его не съела.

Письмо лежало на одеяле — сложенный лист, надписанный крупно и решительно: «В деканат». Тай подвинула его к Айре обеими руками, торжественно: крепость сдана, ключи переданы.

— Отнесёшь? Мне велели лежать, а деканату велели меня ждать. Кто-то должен пострадать, и это будешь ты.

Айра развернула лист. Письмо было выдержано в лучших традициях плаца:

«Я не сдам через неделю. Это нормально. Тай».

— Всё? — спросила Айра.

— А что ещё? — Тай посмотрела с искренним недоумением. — Главное сказано. Подробности у меня спрашивать бесполезно, я ранена и очень интересно болею. Лекарь подтвердит.