Она посмотрела на него. В его глазах все так же плясал огонь, но теперь ей показалось, что она видит в них что-то еще. Что-то уязвимое. Что-то, что он сам, возможно, не хотел показывать.

— Я… знаю, — сказала она, и голос ее прозвучал глухо, с хрипотцей. — Но сегодня я за себя не очень могу поручиться. Поэтому я пойду спать у очага.

Она увидела, как расширились его глаза. Как дрогнули ресницы. Как он замер, переваривая услышанное.

Она не стала ждать, пока он что-то скажет. Развернулась и пошла к шкуре у огня. Легла, свернулась калачиком, натянула одеяло до самого носа.

За спиной было тихо. Очень тихо. Потом она услышала, как он выдохнул — длинно, прерывисто, будто держал этот выдох целую вечность. Потом — шаги. Он прошел к постели. Лег.

В доме снова стало тихо. Только дождь за окном. Только потрескивание углей. Только два сердца, бьющихся в унисон в темноте — одно на кровати, другое на полу у камина. Слишком близко, чтобы не слышать. Слишком далеко, чтобы коснуться.

Чжу Ди услышал это сквозь сон — тихий, осторожный скрип дверных петель. Звук был едва уловимый, как вздох, но его хватило, чтобы вырвать его из зыбкого предутреннего забытья. Сон слетел мгновенно, будто его и не было. Он открыл глаза и уставился в темный потолок, еще не понимая, что именно его разбудило, но уже чувствуя внутри, под ребрами, холодный, неприятный укол.

Она вышла.

Мысль была непрошеной и липкой, как осенняя паутина. Он сел на постели, прислушиваясь. Тишина. Только далекий, монотонный шум ветра в кронах деревьев да редкие капли с карниза.

Во дворе и у дома ее некому было остановить. Ни стражи, ни слуг, никого — только он, его конь и она. И если она решит уйти сейчас, на рассвете, когда горы еще тонут в сизой, влажной дымке, кто ее удержит?

Он откинул одеяло и сел, опустив босые ноги на холодный пол. Сердце стучало ровно, но где-то глубоко, под этой ровностью, зрела тревога — тугая, как тетива перед выстрелом.

Ли Сиань спросонья управилась со своими утренними делами быстро, почти механически. Холодная вода из рукомойника обожгла лицо, смывая остатки сна. Она вышла во двор и сразу поежилась — горный воздух, еще не прогретый солнцем, пробирал до костей. День обещал быть погожим: небо над головой уже светлело, обещая скорое тепло, но сырость, поднимающаяся от мокрой земли, забиралась под одежду, липла к коже.

Она взглянула на кромку леса за территорией двора — и вдруг остановилась.

Принц еще спал. По крайней мере, из дома не доносилось ни звука. Охраны вокруг не было. Лошадь стояла в сарае, но до сарая еще нужно дойти, и конь, конечно, зашумит. А так — никто не видит. Никто не слышит. Она спокойно, прямо сейчас, может просто… уйти.

Ноги сами сделали шаг. Потом еще один. И еще.

Куда я пойду?

Мозг, привыкший к расчетам и тактике, включился сам собой, против воли. Влево — туда, где они гуляли и где она подстрелила оленя, которого он упрямо зовет зайцем. Там только лес, густой, незнакомый, уходящий в горы. В первую же ночь она замерзнет. Одна, без огня, без теплой одежды, без еды. Глупо. Смертельно глупо.

Вправо — дорога, по которой они приехали. Сейчас, после дождя, земля мокрая и мягкая. Она оставит следы — четкие, глубокие, такие, что и ребенок прочтет. Лошадь она взять не сможет: оседлать толком не сумеет, да и вести ее вниз по горной тропе, не имея опыта, — верный способ свернуть шею и себе, и животному. Принц нагонит ее быстро. Очень быстро. И что тогда? Как она посмотрит ему в глаза? И что он с ней сделает за попытку бегства?

Крайне желательно, конечно, чтобы он меня не поймал.

Она не заметила, как ноги пронесли ее почти до самых ворот. Мысли крутились, цеплялись друг за друга, сплетались в тугой клубок, из которого не было выхода. И вдруг… конь принца громко, приветственно заржал из своего сарая, почуяв человека.

Ли Сиань вздрогнула всем телом и замерла на месте. Ржание прокатилось по двору, отразилось от стен дома, от кромки леса и затихло, оставив после себя звенящую, ватную тишину.

И почти сразу же — резкий, торопливый скрип двери за ее спиной.

Она закрыла глаза. На одно короткое, бесконечное мгновение. А потом медленно, очень медленно, будто преодолевая сопротивление воды, обернулась через плечо.

Он стоял на крыльце. В тонкой белой нижней рубашке и таких же белых широких штанах — той самой домашней одежде, в которой она видела его вчера у очага. Босиком. На холодном, мокром от утренней сырости полу крыльца. И смотрел на нее.

В его взгляде не было ярости. Не было угрозы. Там было что-то другое — напряженное, застывшее, как вода в пруду перед грозой. Он смотрел на нее молча, и в этом молчании было больше вопросов, чем в любых словах.

Ее сердце вдруг сжалось — сильно, до боли, до спазма в груди.

Я совсем не подумала. Вот так сбежать — значит, никогда больше его не увидеть.

Она одернула себя тут же, зло, почти грубо:

И разве это плохо?

Но момент был упущен. Был ли он у нее на самом деле, этот момент, уже сложно было сказать. Может, и не было вовсе. Может, она просто обманывала себя, стоя у ворот и перебирая в уме варианты, заранее зная, что не сделает ни шага.

Она сдержанно вздохнула — так вздыхают, принимая неизбежное, — и не торопясь пошла в его сторону. Головы не поднимала. Смотрела под ноги, на мокрую землю, на свои уже грязные туфли, на лужицы, в которых отражалось светлеющее небо.

Раньше надо было думать. Все надо было продумать заранее. Взять теплые вещи. Оружие. Хотя бы немного еды. А теперь, как дура, иди обратно, потому что конь заржал, а ты даже не заметила, как дошла до ворот.

Дойдя до дверей дома, в проеме которых все еще стоял он, не двигаясь, не произнося ни слова, она заставила себя поднять голову и взглянуть ему в глаза. Это стоило усилия. Большого усилия. Потому что в его взгляде, все таком же напряженном и молчаливом, ей почудилось что-то, что она не хотела там видеть. Или, наоборот, хотела, но боялась себе в этом признаться.

Она заговорила первая. Голос прозвучал сердито — она злилась, но не на него. На себя. На свою нерешительность. На этого проклятого коня. На то, что сердце сжалось, когда она поняла, что больше его не увидит.

— Мы поедем сегодня назад в гарнизон?

— Поедем, — ответил он.

Одно слово. Короткое. Ровное. Ни вопроса, ни упрека, ни облегчения — только «поедем».

Она гордо, расправив плечи, прошествовала мимо него в дом. Прошла, не задев, не коснувшись, только холодный утренний воздух качнулся ей вслед.

И только когда ее шаги стихли в глубине дома, Чжу Ди позволил себе выдохнуть. Еле слышно. Сквозь зубы. Так выдыхают люди, которые только что удержали над пропастью нечто очень дорогое и пока не знают, надолго ли хватит сил держать дальше.

Он постоял еще мгновение, глядя в пустой дверной проем. Потом опустил взгляд на свои босые ноги, стоящие на холодных, мокрых досках крыльца, и вдруг усмехнулся — криво, горько, самому себе.

Конь. Все решил конь.

И пошел в дом — одеваться, собираться, возвращаться к делам, к гарнизону, к войне, к трем женам, к бесконечным интригам двора. К жизни, в которой эта девушка, спящая калачиком у очага, стала единственным, что имеет значение.

А за окном занимался новый день — погожий, светлый, обещающий тепло. И где-то в сарае конь, довольный собой, хрустел овсом и ни о чем не жалел.

Воздух в лесу был холодным и влажным. Таким влажным, что казалось — тронь рукой ствол дерева, и на пальцах останется водянистая испарина. Пахло прелой листвой, сырой землей и чем-то еще — острым, металлическим, неуловимым. Тревогой. Она пропитывала все вокруг, как вода пропитывает старую ткань, медленно, но неотвратимо.