— Не важно, — ответила она твёрдо. — И давайте больше не будем об этом.

В её словах была стена. Не та, что строится от гнева или страха, — та, что возводится после того, как все другие стены рухнули.

Принц хотел возразить. Он открыл рот, но слова не пришли. Впервые за долгое время он понял, что вопрос, который он задаёт, не имеет значения. Значение имеет только ответ, который она уже дала — тем, как она сжала губы, как отвела взгляд, как поставила между ними эту короткую фразу.

«Не важно».

Он кивнул, и жест этот вышел медленным, как поклон в храме.

— Хорошо, — сказал он. — Не будем.

Они снова пошли вперёд, и рынок вокруг них жил своей жизнью: торговались, смеялись, спорили, взвешивали товар. Но для них двоих время текло иначе — вязко, как масло, которое она держала в руках всего несколько мгновений назад.

Он не спросил её больше ни о чём. По крайней мере, сегодня.

Они сидели в закусочной на самом верху, у окна. Ждали обеда. Девушка смотрела на улицу, где торговцы и покупатели спорили, смеялись, мерились товаром и хитростью. Принц смотрел на девушку.

— Ваше высочество, вы проделаете во мне дырку, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы хотите мне что-то сказать?

— Я просто смотрю и не могу понять, как в тебе столько всего помещается.

— «Всего» — это чего?

— Ну… например, скромности и одновременно умения загонять в краску даже бывалых. Выдержки и справедливости в общении с сотнями моих солдат. И такой наглости… и дерзости… в общении со мной.

Девушка наконец повернулась и посмотрела на него с усмешкой, от которой у него всякий раз смешивались желание рассердиться и рассмеяться.

— С сотнями солдат, говорите? — Она приподняла бровь. — Так, может, дело в вас, а не во мне.

— А может, ты просто предвзято ко мне относишься?

— Вовсе нет. Просто у вас… — она сделала паузу, словно перебирала слова, — слегка раздутое самолюбие. Или самомнение. Я вечно путаю эти два понятия. — Она хитро глянула на него. — Такое часто бывает… у принцев.

Он хотел ответить, но она вдруг замерла, и в глазах её мелькнуло что-то живое, как рыбка в мутной воде.

— Постойте… — Она наклонила голову, и на лице её отразилась медленная, опасная догадка. — А почему вас вообще волнует, как я к вам отношусь?

— Потому что ты неподобающе ко мне относишься, — ответил он слишком быстро. — Пренебрегаешь всеми возможными и невозможными правилами и приличиями.

— Приличиями я как раз не пренебрегаю, — сказала она, и голос её стал тише, словно она говорила сама с собой. — Это вы ими постоянно по отношению ко мне пренебрегаете.

И это заключение, кажется, осенило её саму. Она замолчала, и между ними повисла тишина — тонкая, как шёлковая нить, которая вот-вот лопнет.

— Господин Ди, — произнесла она с той особенной лёгкостью, которую можно надеть как маску, — не пугайте меня. Не угораздило ли вас в меня влюбиться?

Она спросила это явно несерьёзно. Так спрашивают о погоде, о которой всё равно не собираются спорить. Но принц опешил.

Он привык, что женщины задают ему этот вопрос совсем иначе — выманивая признание в разгаре долгих и жарких ночей, прижимаясь голыми телами, вплетая пальцы в его волосы. И никогда не получали ответа. А Ли Сиань, кажется, было совершенно всё равно. Она уже отвернулась от него, потому что в этот момент им принесли еду, и её внимание переключилось на пиалы с такой лёгкостью, словно она только что спросила, не хочет ли он чаю.

Мужчина поймал себя на мысли, что, возможно, именно сейчас, в первый раз в жизни, он хотел бы ответить женщине на этот вопрос. Если бы у него хватило смелости.

Смелости? — повторил он про себя, и слово показалось ему чужим, не принадлежащим ему. — И что со мной вообще происходит?

— Ууу, как же это вкусно! — Ли Сиань что-то распробовала, и глаза её сузились от удовольствия. — Попробуйте!

Она подвинула по столу в его сторону пиалу с нинься, но тут же передумала и потянула её назад.

— Нет, вам не надо это пробовать. — Она почти спрятала пиалу за локтем. — Не так уж тут и много. И, наверняка, в своём дворце вы пробовали и получше.

Принц рассмеялся. Он вдруг вспомнил, как наложницы часто пытались угостить его из своих рук — приготовленной ими изысканной едой, вином, редкими фруктами. А это чудо только что отодвинуло от него вкусное блюдо, словно он был не принцем, а конкурентом за последний кусок.

Сделает ли эта девушка хоть что-нибудь из того, к чему я привык в общении с другими женщинами? — подумал он и тут же усмехнулся про себя. Ответ был очевиден. Не сделает.

Он подозвал слугу и распорядился принести ещё две пиалы этого же блюда.

— А ты умеешь готовить? — спросил он, возвращаясь к разговору.

Ли Сиань отрицательно мотнула головой, не переставая жевать.

— Совсем нет?

— А вам зачем? — спросила она с полным ртом, и это было так неподобающе, что он снова чуть не рассмеялся.

— Просто интересно.

Она прожевала, не торопясь проглотила и пожала плечами:

— Я могу приготовить себе самые простые вещи. Но готовить на семью каждый день, что-то разнообразное — этого я не смогу. — Она помолчала. — Вы же знаете, девушки обычно учатся готовить, чтобы потом выйти замуж и иметь семью. Я никогда этого не желала. Особенно после того, как выдали замуж мою старшую сестру.

Вот кто мог рассказать ей про брачные отношения между мужем и женой, — догадался принц. Её сестра.

— Так, может, твоей сестре просто не повезло с мужем? — спросил он осторожно.

Она равнодушно пожала плечами — тем движением, которое не обманывает, а, наоборот, выдает, как много скрывается за безразличием.

— Я не собираюсь проверять свою удачу в этом вопросе, — сказала она. — Вряд ли меня вообще можно назвать удачливым человеком, раз я сейчас здесь… — Она вдруг спохватилась, взглянула на него и перевела разговор: — Господин Ди, а почему вы ничего не едите? Разве вы не голодны? Нам ещё в книжный идти. Или после обеда вы уедете домой?

— А что плохого в том, что ты сидишь сейчас здесь со мной? — спросил принц, чувствуя, как его задело её равнодушие.

Она посмотрела на него — серьёзно, без тени прежней игры. В глазах её была такая глубина, в которой он не решился бы измерить дно.

— Было бы гораздо лучше, — ответила она тихо и с той спокойной грустью, которая страшнее крика, — если бы я сейчас была похоронена вместе с моей семьёй на моей земле. И тогда я могла бы воссоединиться с ними на небесах.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как капли дождя перед грозой. Принц не нашёлся, что ответить. Он смотрел на неё, на её спокойное лицо, на пальцы, которые всё ещё сжимали палочки, и вдруг понял, что за всей её дерзостью, насмешками и игрой скрывается что-то такое, что он не умел измерить ни титулом, ни властью.

Обед они доедали молча.

По дороге в книжный им попалась лавка. Над входом, занавешенным белой вуалью, висела вывеска:

«Женские штучки».

Ли Сиань сначала бодро прошла мимо, потом остановилась. В ней боролись противоречивые чувства — любопытство и врождённая осторожность, но первое, как всегда, победило. Она развернулась и направилась к лавке. Принц недолго думая последовал за ней, но девушка, дойдя до входа, замерла, разглядывая вуаль, и вдруг повернулась к нему.

— Простите, господин Ди, но вам туда нельзя.

— Почему?

— Понятия не имею. — Она указала взглядом на вывеску. — Но подобной вуали не было ни на одном входе в другие магазины. И вывеска довольно красноречивая. Поэтому вам лучше остаться снаружи.

— А вдруг с тобой там что-нибудь случится? — не унимался принц.

— Знаете пословицу: «Любопытство убило кошку, но, удовлетворив его, она воскресла»? — Она улыбнулась. — Со мной ничего не случится.