Поздно ночью, уставшие до изнеможения, они возвращались домой. Принц нанял карету, и всю дорогу до гарнизона Ли Сиань сидела, привалившись к стенке, чувствуя, как гудят ноги и как странно, очень странно ноет сердце. В карете пахло его жасминовой водой и её цветочным маслом, и эти запахи с того момента навсегда переплелись в её памяти.

Но когда экипаж остановился у её павильона, принц помог ей выйти, поцеловал её руку — нежно, едва коснувшись губами пальцев, — и ушёл.

Ушёл в свой пустой, холодный дворец. Потому что искушение остаться с ней и целовать её до самого утра было слишком велико. Слишком опасно. Потому что он дал себе слово, что не станет ее ни с чем торопить. И эта ночь, полная её смеха и близости, была его личной битвой, которую он выиграл, сбежав с поля боя.

А Ли Сиань долго стояла в темноте своего павильона, прижав ладони к пылающим щекам, и понимала, что крепость вот-вот окончательно падет.

Рассвет ещё не наступил, только серая полоса на востоке обещала скорое утро. В павильоне Легких Весенних Облаков уже не спали: охрана проверяла подпруги, слуги заканчивали грузить тюки с одеждой и провиантом.

Ли Сиань стояла перед своей лошадью и смотрела на неё с выражением, какое обычно приберегают для вражеских лазутчиков. Лошадь косилась в ответ, и взаимопонимания между ними не наблюдалось.

— В чём дело, Ли Сиань? — принц уже сидел в седле, и его конь перебирал ногами, чувствуя нетерпение хозяина. — Долго нам ещё ждать твоей царственной милости?

— Я не умею, — тихо, почти сквозь зубы, но очень отчётливо произнесла она.

— Что⁈ — он даже поводья придержал. — Ты? Не умеешь ездить верхом? Мастер, который тренирует четыре сотни солдат, не умеет сидеть на лошади? Как это вообще возможно?

Девушка тяжело вздохнула. В этом вздохе было всё: и стыд, и досада, и какая-то тёмная, застарелая обида.

— Она большая. И высокая. И… однажды я уже пробовала. Это плохо закончилось. Очень плохо. Поэтому, — она подняла глаза, и в них мелькнула искра надежды, — мне будет гораздо лучше остаться здесь. А вы поедете в своё поместье без меня.

— Нет, — отрезал принц. — Так лучше не будет. В этом случае, будет лучше, если ты поедешь со мной.

Он спрыгнул на землю, подвел своего коня поближе. Ли Сиань напряглась, но его руки уже легли на её талию, подняли и усадили в седло боком. В следующий миг он уже был позади — она даже не заметила, как он оказался в седле. Поводья остались в её руках, его ладони легли поверх.

Девушка шумно и недовольно вздохнула, поняв, что теперь ей всю дорогу предстоит сидеть боком, почти у него на коленях, в кольце его рук. Перспектива была — хуже не придумаешь. Она лихорадочно искала пути к отступлению.

— А могу ли я поехать… с кем-то другим? С одним из ваших офицеров, например?

Принц на мгновение прикрыл глаза. Его губы дрогнули.

— Ли Сиань. Я очень, очень стараюсь быть терпеливым. Но ты, кажется, поставила себе цель довести до белого каления даже святого. Боюсь, я не святой.

— Я должна была попробовать, — вздохнула она. — Вдруг Вы бы достаточно на меня разозлились, чтобы передумать брать меня с собой. Вся эта затея с усадьбой до сих пор мне кажется очень плохой идей.

Принц промолчал, тронул поводья и вся их свита — слуги и охрана медленно двинулись следом.

Поездка стала для Ли Сиань настоящей пыткой. Не физической — конь действительно ступал плавно и ровно, словно понимал, какого хрупкого седока несёт. Это была пытка близостью. Она сто раз пожалела, что не поехала одна, даже рискуя свернуть себе шею. Находиться так близко к принцу, в кольце его рук, ощущать боком тепло его груди, а бёдрами — его бёдра, было почти невыносимо.

Она пыталась держать спину прямо, пыталась быть «столбом», но каждый шаг коня отдавался в ней волной, заставляя опираться на него. Запах жасмина, исходивший от его одежды, окутывал её, проникал в лёгкие, и от него кружилась голова.

Их путь лежал через узкие ущелья мимо высоких скалистых гор. Вершины их тонули в облаках, а внизу шумела река — где-то далеко, едва слышно. Захватывающий дух вид иногда отвлекал её, заставляя забыть о двусмысленности их положения. Но лишь на мгновение.

Внутри неё шла молчаливая битва. К четырем сотням мужчин, которых она тренировала каждый день в гарнизоне, и ещё к сотне других, которых знала раньше, она никогда не испытывала ничего подобного. Никакого трепета. Никаких мурашек. Никакого предательского тепла в груди. А к этому, которого она старалась избегать сильнее всех, — такая противоречивая гамма чувств, что хотелось и побить его, и прижаться к нему одновременно. Это было неправильно. Это было невозможно. Это было так, словно её собственное тело и сердце перестали ей подчиняться.

— Ли Сиань, — раздался его голос у самого её уха. — Расслабься уже наконец. Ты кол проглотила?

Она вздрогнула и промолчала, поджав губы.

— Упрямая же ты всё-таки девчонка, — продолжил он, когда её молчание затянулось. В его голосе была не насмешка, а скорее печальная усталость. — Неужели так сложно принять мою помощь? Хотя бы на час опереться на меня? Довериться?

Она продолжала молчать. Ехали они шагом, и тишина между ними становилась всё гуще. Затем она глубоко вздохнула — не театрально, а по-настоящему, словно собираясь с силами для самого главного признания.

— Вам не надо было меня тогда спасать, Ваше Высочество. — Голос её звучал глухо и серьёзно. — Понятно же было, что я не жениха покрепче вышла тогда на улицы искать. Надо было просто убить меня. И сейчас вы бы так со мной не мучались.

Принц усмехнулся. Усмешка была горькой и тёплой одновременно.

— Ну, нашла же, однако, Ли Сиань! Самого крепкого. Самого симпатичного. И самого богатого в государстве.

— Самовлюблённого скупердяя я нашла, Ваше Высочество! — проворчала она, и голос её немного ожил. — Давайте уже называть вещи своими именами.

— Какого ещё скупердяя, Ли Сиань? — его забавляло это до крайности.

— Самовлюблённого, — повторила она с нажимом. — А ещё хитрого. Упрямого. Своевольного. Вы всегда поступаете так, как задумали, и ни с кем не считаетесь. И если вы продолжите в том же духе, вы станете тираном и узурпатором своей страны. И…

Она хотела ответить — и не успела. Он внезапно замолк и наклонился. Она кожей ощутила тепло его дыхания на затылке, а потом он уткнулся лицом в её волосы. Не поцеловал. Просто замер. Вдохнул — медленно и глубоко.

— И? — прошептал он ей.

— И… ничего, — выдохнула она, понимая, что любые слова теперь станут её проигрышем.

— А ты знаешь, — произнёс он тихо, наклоняясь к её уху, — что за оскорбление королевского лица тебе положена смерть?

— Надеюсь, — её голос дрогнул, но она попыталась вернуть себе самообладание, — это что-то типа отрубания головы или быстрого повешения. А не вот эти ваши дурацкие…

Она запнулась, не в силах произнести это слово.

— Дурацкие? — переспросил он. В его голосе заиграла улыбка. — Спасибо за прекрасную идею. У нас, знаешь ли, казнь через отрубание головы — для обычных преступников. Но тебя лично, Ли Сиань… тебя я буду казнить исключительно поцелуями. Медленно и беспощадно.

— Это превышение полномочий!

— Это королевская прерогатива.

Она закрыла глаза, чувствуя, как его грудной смех отдаётся в её спине. Впереди была долгая дорога. Очень, очень долгая.

Ближе к вечеру на въезде в ущелье показалась застава. Несколько десятков солдат возводили ограждение из свежеобтёсанных брёвен, за ним темнели палатки, дымились костры, тянуло варёной крупой и дымом. Часовые узнали принца, вытянулись, приветствуя, и отряд проехал дальше, в глубь ущелья.

— Почти приехали, — сказал Чжу Ди, когда костры остались позади. — Ещё немного.

Дорога повернула, и ущелье вдруг раздалось вширь — перед ними открылось огромное горное озеро. Вода была густого, глубокого зелёного цвета, словно выточенная из цельного куска древнего нефрита. Горы обступали его крутыми скальными стенами, поросшими кривыми соснами, что вцепились корнями в камень и тянули к небу изломанные ветви, будто застывшие в молитве. Воздух был холоден, чист и пах хвоей, влажным камнем и какими-то незнакомыми горными травами.